Опубликовано

Старый Петербург: прогулки по старинным кварталам столицы

Домик на Ивановской улице
Г. К. Лукомский

Георгий Крескентьевич Лукомский – график, акварелист,  историк архитектуры, занимался изучением памятников исторического прошлого, председатель Художественно-Исторической комиссии (ХИК) по превращению дворцов Царского Села в музеи.

Предисловие

За последние лет десять возник, если далеко еще не полный энтузиазма, интерес к красоте Петербурга, то все-таки — художественный и археологический интерес. Однако, эпоха безразличия к облику града Св. Петра, продолжавшаяся с 1850-х годов почти по 1900-ые, не могла не отразиться пагубно на самом виде столицы. И Петербург 20—30-х годов, столь восторженно воспеваемый современниками, — ныне уже не тот!

Почти нет тех обширных, цельных ансамблей и совершенно нет того единства зданий, улиц и всех атрибутов уличных — вывесок, фонарей, мостов, что были прежде.

Лишь отдельные здания выделяются теперь среди массы современных, иногда красивых, но не гармонирующих с физиономией Петербурга Александровского и Екатерининского, а часто совсем нелепых и безвкусных построек.

Многие реликвии старины и искусства близки к разрушению, некоторые погибают, а иных уж нет…

Беспощадно новая струя жизни с её современными строительными потребностями в доходных домах, — струя, не считающаяся с красотою, заветами прошлого, гордостью столицы и достоянием всей нации, — разрушает на своем пути маленькие, уютные особнячки; но нередко новые сооружения губят и лучшие, крупнейшие творения мастеров Александровой эпохи.

Однако, обереганием последних, т. е. зданий официальных, крупных, известных, как никак, но, все-таки, заняты многие специальные лица, целые общества[1]. И хотя не верится слуху о сломке Конногвардейского манежа, но, ведь, испортили же Михайловский дворец, снесли же Синявинскую гауптвахту, Сальный буян, Строгановскую дачу, несколько отличных доходных домов и притом на самом видном месте города (на углу Невского и М. Морской)!

Но не в изобличении всех этих явлений будет главная тема и главная цель нашего очерка.

Адмиралтейство, спуск к Неве (вазы и львы перенесены; ограда с решеткой уничтожена)
Адмиралтейство, спуск к Неве (вазы и львы перенесены; ограда с решеткой уничтожена)

Если уничтожены десятки образцовых старинных построек Петербурга за 10—15 лет, то снесены или безвозвратно погублены переделкой сотни таких «уголков», таких отдельных частей построек (входы, навесы, дворы, ограды, ворота, балконы, лестницы, павильоны, росписи, печи, двери), о которых никто и не вспомнит при их уничтожении, а пройдет лет пять и забудут все о том, что они существовали когда-то!

Отметить хотя бы некоторые из этих исчезнувших, исчезающих или готовящихся к сломке построек — вот наша задача.

Попутно, конечно, мы отметим и те общие виды, и ансамбли, которые погибли и которые случайно лишь удалось предусмотрительному фотографу снять в свое время, закрепляя тем потомству вид той или иной улицы или набережной, в таком состоянии, в каком они были до последовавшей позже переделки.

Но в какой же мере возможно это представление «старых уголков» Петербурга, имея в распоряжении своем очень большое, во всяком случае, вполне достаточное количество иллюстраций[2], но, имея в виду издание этой, сравнительно, маленькой книжечки? Что, казалось нам вначале, можно высказать, а тем более подчеркнуть, тенденциозно обличить, как можно вызвать чувство досады и сожаления у читателя, — помощью только 70—80-ти иллюстраций, тогда как для того, чтобы представить мартиролог всего погибшего, надо, по крайней мере, 700—800 иллюстраций!

Большой театр (до первой перестройки его под здание Консерватории)
Большой театр (до первой перестройки его под здание Консерватории)

Но, ведь, прежде всего, non multa sed multum, а потом лучше сделать хотя бы это, чем ничего. Может, найдутся издатели, которые захотят систематически воспроизводить (посезонно хотя бы) в виде альбома все исчезающее в Петрограде.

Перед нами же была цель: в виде прогулок по Старому Петербургу отметить лишь наиболее показательное или красивое, что уцелело лишь случаем, исчезает или уже исчезло, и в области именно наименее известных уголков и построек столицы эпохи Екатерины, Павла, Александра…

Конечно, наряду с этим общим обзором старины, будут вскрыты мало известные не только уголки, но и трущобы старого города, т. е. не только дворцы, павильоны и мосты, — но и дворы особнячков где-нибудь за Нарвскими воротами, беседки и мосты, погибающие на Черной речке, и т. п.

Именно этим хотелось подчеркнуть, что не только общеизвестные п общепризнанные шедевры архитектуры дороги должны быть для всякого любящего старину Петербурга, но красивы, ценны могут быть и разбросанные на отдаленных окраинах, часто застроенные и заслоненные от взгляда проходящего по улице громадами доходных домов, подъезды, аркады дворов, беседки. Скорее, даже, первые менее нуждаются в том, чтобы о них говорили. На виду находящиеся — они и так, до некоторой степени, опекаемы. А вот эти, очутившиеся где-либо на задворках, фабрики или, затиснутые новыми домами, детали Старого Петербурга — обелиски, столбы, колодцы, фонтаны, сфинксы, подъездные пилоны, фонари у парадных навесов — заслуживают в особенности того, чтобы быть снятыми, зарисованными.

Ведь, участь их предрешена, дни их сочтены…

Старинный дом Расстрелиевского стиля (ныне трактир) на Обводном канале
Старинный дом Расстрелиевского стиля (ныне трактир) на Обводном канале

Итак, пройдя сначала по пышным кварталам Миллионной и Сергиевской улиц и коснувшись здесь еще существующего, мы уйдем к отдаленным линиям Васильевского Острова, к ротам Измайловского полка и заглянем на Охту.

А если и остановимся у Смольного монастыря, у Казанского собора, у Арсенала на Литейном проспекте или у Академии Художеств, то лишь для того, чтобы снять в первом — ограду как раз с глухой стороны монастыря, во втором — решетку собора, так как она едва ли всем представляется, на Литейном — для того, чтобы вспомнить, как выглядел Старый Арсенал, и у Академии — чтобы помечтать о том, какою была она еще недавно со статуей Минервы на куполе…

Любители старины петербургской, архитекторы, историки искусств, исследователи планов Петербурга, знатоки каждой пяди земли нашей столицы, все-таки, едва ли заметили многие прекрасные детали. А если и заметили некоторые, то, верно, число таких лиц очень ограничено (Ал. Бенуа, И. Фомин, П. Вейнер, В. Курбатов, Н. Лансере, А. Гауш), и если заметили, то с подобающей ли художественной точки зрения? Не больше ли занимала их история, топография и анекдотика, связанная с тем или иным местом (Столпянский), а не чистая, непосредственная, бескорыстная и не напичканная литературщиной поверий и исторических догадок красивость?

Конечно, труды таких знатоков Старого Петербурга, как Столпянский или Курбатов, исчерпывают все-таки и затрагиваемый нами материал. Никто не оспаривает у них даже пальмы первенства «открытия» тех или иных фресок, печей, решеток и фонарей, тем более мы вовсе не собираемся состязаться в изложении с П. Н. Столпянским, обнаруживающим удивительную эрудицию событий, дат построек и деталей в описании помещений.

Ограда дома на 3-ей линии у Большого проспекта Васильевского острова (перестроена)
Ограда дома на 3-ей линии у Большого проспекта Васильевского острова (перестроена)

Наш очерк старины петербургской, главным образом показательный, т. е. иллюстративный, основывается совсем на других данных, лежит на другой плоскости, а потому путь его и ведет совсем к другой пели.

Если труды Пыляева, Божерянова, Грабаря, Столпянскаго, Фомина и частью Курбатова направлены были на то, чтобы пролить свет на историю Петербурга, чтобы вылепить имена тех или иных, неизвестных или мало известных широкой публике, зодчих, наконец, просто подобрать по стилям, по эпохам или областям сооружения Петербурга крутейшие и наиболее художественные, то наша цель просто обратить внимание публики (однако, вне непременного стремления добиться популярности) на затрагиваемые сооружения «Старого Петербурга». Конечно, не для избранных ценителей и знатоков этот очерк; многие из таких сами знают уже и по другим книгам могут увидеть, узнать о существовании интересных и мало известных или, наоборот, очень известных, на виду находящихся, но просто как-то незамечаемых (глаз притупился, пригляделось), «обхаживаемых» равнодушно мимо и потому недостаточно ценимых, построек. Не берем мы на себя ни роли гидa, ни роли ученого ментора-знатока, ни щеголяющего знанием тонкостей исторических фактов гурмана науки о Старом Петербурге. Наша задача, — и если она будет достигнута, мы будем чувствовать себя уже вполне удовлетворенными, — во-первых, тем из лиц, которые уже немного заинтересовались стариной Петербурга и знают его частью, дать новый материал под новым углом зрения, во-вторых, лицу, только на время узнавшему Петербург и затем, быть может, покидающему его, дать памятку о понравившемся ему городе, несколько типичных картинок, и, в-третьих, помощью опубликования уголков неизвестных привлечь к ним внимание любителей. А, в общем, подчеркиванием былого показать, каков был Петербург еще недавно, когда, например, существовал Большой Театр, когда стояли львы у Адмиралтейства, а ограда с решеткой отделяли его от всего города, когда кипела торговая жизнь у Старого Гостиного Двора.

Конечно, попутно выясняются и вандализм, и переделки, н изменения. В одну из задач, несомненно, входило показать ужас переделок и печальное состояние многих зданий.

Мариинский театр (до последней перестройки)
Мариинский театр (до последней перестройки)

Но, конечно, еще дельнее бы было проведение параллели между тем Петербургом, который был и который нам виден теперь.

К сожалению, с одной стороны, препятствием такому намерению нашему было отсутствие фотографий ранее 70—80 годов. И те удалось найти лишь случайно.

Картины же мастеров первой половины XIX века, конечно, могли бы быть взяты, как материал для сравнения, но, во-первых, они, как несколько фантастично и почти панегирично изображающие, не годятся для документального сравнения. Уж очень плачевной получается картина Современного Петербурга, и дарственной и нездешней совсем — на полотнах, а, во-вторых, не совпадают «точки». Как остались целы те, что изображали Петербург дней Александровых, с другой же стороны встретились внутренние препятствия к проведению таких параллелей. Количество иллюстраций для осуществления этой дели должно бы было быть огромно.

Наконец, такой метод альбома, дающего параллели былого Петербурга и Современного Петрограда, осуществим скорее в каком-либо специальном издании.

Все-таки в соответствии с упомянутым, переходя к содержанию, мы изберем следующие отдельные темы: Старый Петербург в былом и в современном виде, Старый Петербург погибший и сохранившийся, Старый Петербург уходящий, исчезающий, покинутый или сокрытый. Подчеркивание вандализмов и печального состояния старины Петербургской будет попутным.

Императорская Академия художеств (до пожара; статуя уничтожена)
Императорская Академия художеств (до пожара; статуя уничтожена)

В дополнение к сказанным данным присоединим еще то, что для характеристики Старого Петербурга, отношения к нему и понимания его красоты в прежние времена мы считали если не необходимым, то все же очень желательным приведение некоторых выдержек из авторов о Старом Петербурге. Богданов, изд. Рубаном (1799), Георги (Описание Петербурга — 1794), Реймерс (1805), Греч (1851), Бурьянов (1838), Свиньин (1816—1822), Пушкарев (1839), Мюллер (1814), Божерянов (1903), Петров (История Петербурга — 1885), Пыляев (1887), из описателей Петербурга — Пушкин, Достоевский, Тургенев, Гончаров дают обильный материал для приведения примеров искусствопонимания, или безвкусия и даже полной атрофии понимания и чувства красоты Старого Петербурга. Но и здесь, как и в большой публике, монументальные, грандиозные сооружения, пожалуй, признаны, и не к ним, помощью выдержек из книг, хочется привлечь внимание читателя. Даже панорама А. Н. Батуцкого и «Достопамятности Петербурга» П. П. Свиньина — так же, как и «Прогулки» Бурьянова — касаются все же Петербурга большого, Официального.

Так как — мы оговорились вначале; — нам хочется обратить внимание читателя на малозаметный, но быстро исчезающие постройки второстепенного архитектурно-художественного значения, — то мы разобьем наш обзор старины на прогулки не порайонно, а в зависимости от отдельных типов построек.

В одной главе; всецело обратим наше внимание на особняки, в другой — на Гостиные дворы Петербурга, в третьей — на мосты и решетки и т. д.

Нельзя забыть также часто очень ценных украшений домов; отдельного фриза, наличника окна или двери.

Конечно, редко, где уцелели лучшие из таких деталей, но все же есть много интересных.

Глава первая. Отношение современников к Старому Петербургу

О, дивный град, о, чудо света,

Тебя волшебник созидал,

Кто воспоет тебя достойно,

О, град Великого Петра,

Великолепный, дивно-стройный…

Романовский

Гуляя в белые ночи, когда на улицах столицы так пустынно и дремлют берега Невы, вы любовались красотой дворцов, особняков и зданий государственных, достойно оцененных всего лет десять?

Вы видели июньской ночью, как хороши особенно лимонные п ярко-желтые фасады на фоне неба сине-сиреневого цвета?

Томоновская храмоподобная Биржа, Адмиралтейская игла с горящим циферблатом, Штаб с торжественною колесницею, Сенат, Академия Художеств, соборы, дворцы, казармы…

Старое здание Арсенала на Литейном проспекте (до первой перестройки)
Старое здание Арсенала на Литейном проспекте (до первой перестройки)

Многие мастера слова в стихах и прозе воспели красоту архитектурного пейзажа столицы.

Еще большее число художников изображали Петербург. Пикар и Зубов, Махаев, Петерсен и Воробьев, братья Чернецовы, Алексеев, Садовников и многие другие оставили нам всякие изображения столицы: целые длинные панорамы, многолистные альбомы, прекрасные гравюры, тонкие акварели, подцвеченные литографии.

Но, начиная с 40-ых годов и почти до конца XIX столетия, теряет постепенно Петербург симпатии без всякого основания, но, вероятно, и не без повода (появляется возрождение любви к русской, живописной, несимметричной старине: поэтому всякий классицизм, вообще, канон кажется скучным).

И лишь за последнее время, лет тридцать, с тех пор, как Тургенев отозвался столь недоброжелательно о Петербурге, — заметен стал поворот в оценке красоты столицы.

Теперь почти все уже восторгаются красотою многих сооружений, общими видами, готовы встать даже на защиту тех или иных строений.

И невозможен уже (хотя еще мыслим: раздаются же время от времени слухи о том, что собираются что-то снести: значит есть же люди, которые так думают) случай, подобный сломке почти до основания Большого Театра! Ведь, еще не так давно, сравнительно, снесли Старый Гостиный Двор на Васильевском острове…

Но не этот, сравнительно оцененный уже снова по достоинству и оберегаемый, императорский, полный величия, торжественности и строгости Петербург перед нами.

Петровский дворец (сгорел)
Петровский дворец (сгорел)

Быт может, он нуждается уже не в полной защите, а скорее в поддержке, в большем о нем попечении, в ремонте тщательном и неослабном внимании. А вот те уголки Старого Петербурга, на которые поднимется еще рука вандала и с легкостью поднимется, и которые не защитит почти никто или защитит да бесплодно, — ибо власть не станет беспокоиться о таких на её взгляд ничтожных памятниках, — такие уголки, по нашему мнению, заслуживают особенно того, чтобы их не только оберегать, но они нуждаются и в описании, и в иллюстративном представлении, и вообще в напоминании о них. Тем более, что исчезают эти уголки старины, и даже сейчас в тихое время строительства — в огромном количестве! Пожары, переделки, нелепые ремонты — искажают вид многих славных, деревянных домиков. Убирают подъездные фонари, тумбы, заборы, ворота. Исчезают многие милые детали быта и художественного украшения улицы.

В самом деле, как редко теперь встретите вы уцелевшие фонари, вывески, скамейки, навесы, двери, створки ворот.

Дворы с колодцами, погребами, лестницы с каменными, прорезанными арками-устоями для ступеней, деревянные флигеля с палисадниками перед ними, часто пустынными теперь. И редко когда обозреватель старины петербургской заглянет в эти дворы на Мещанской, Гороховой, на Загородном и Подъяческих, на Казанской и Демидовом, на Офицерской и Фонарном.

Особенно большое количество сооружений было уничтожено и деталей испорчено в 1890—1910 годах. Дело в том, что, «кажется, на всем свете нет города, который пользовался бы меньшей симпатией, чем Петербург», говорил еще в 1902 году Александр Бенуа. И вот за это время несимпатии к Петербургу и погублено многое ценное, именно, для Петербургского «архитектурного пейзажа». Конечно, монументальные сооружения, кроме нескольких, уцелели. Вот разве что перекрашены неправильно некоторые фасады. Но зато исчезли в огромном числе, именно, прелестные милые особнячки, простые, но характерные дома с гладкими и благородными фасадами. А они-то, между тем, и давали общий вид многим улицам, обрамляли собою не одну площадь. С другой стороны новые, очень редко хорошие, чаще аляповатые дома врезались в ансамбль и убили его прелесть. К сожалению, не только признание, но часто и порицание возбуждали Петербургские здания.

«Некоторое однообразие построек объясняется тем, что немного было фасадов и планов утвержденных, по которым позволялось вообще возводить новые постройки. Те же ограничения существовали и для их окраски, почти исключительно принят был бледно-желтый цвет для самых корпусов с белым для фронтонов колонн, пилястров и фрезей. Поэтому, целые, даже главные улицы имели какой-то казарменный вид — наружность улиц и площадей утомляла своим однообразием».

Так писал Пржецлавский о Петербурге еще в 1820 годах. И вот что знаменательно, теми же или почти теми словами охарактеризовал Петербург И. С. Тургенев в 70-х годах. А, ведь, голос Тургенева не был и не мог быть единичным!

«Любопытно, — говорит Бенуа, — что мнение о безобразии Петербурга настолько укоренилось в нашем обществе, что никто из художников последних 50-ти лет не пожелал пользоваться им, очевидно, пренебрегая этим «неживописным», «казенным», «холодным» городом».

«В настоящее время (в 1902 г.) можно найти немало художников, занятых Москвой и рдеющих, действительно, передать красоту и характер её. Но нет ни одного, кто пожелал бы обратить серьезное внимание на Петербург» (позже появились такие художники: частью они-то и содействовали изменению взгляда на Петербург). «Вероятно, виною этому 50 и 60-ые годы… За Петербург никто из больших поэтов второй половины XIX века не заступался».

Вот такое-то отрицательное отношение к красоте Петербурга и содействовало тому, что мало оберегались здания казенные и церковные. А уже что говорить об общественных, тем более частно-владельческих: им попросту вовсе не придавали никакого значения.

Ничего странного, что при таком отношении снесены были целые кварталы, и лишь отдельные уголки, большие торговые склады, амбары да небольшие домики сохранились.

Правда, не так отрицательно отнеслась к постройкам Петербурга большая часть писателей, но, в сущности, как и что понимали все они в архитектурной красоте, если один из наиболее интеллигентных писателей — Тургенев — не шел в своем описании Петербурга дальше чисто внешних зрительных впечатлений! Достоевский был проникновеннее и он любил Петербург, но его вдохновляли скорее темные бытовые стороны жизни, ящикоподобные доходные дома.

Гений Пушкина, конечно, объял сразу всю красоту столицы, и он определенно доказал огромное и талантливое проникновение безупречною чистотой архитектурных линий, гордостью и импозантностью общих масс, видов и памятников. Весь «Медный Всадник» — в сущности сплошной гимн Граду Св. Петра: какое знание лучших точек на здании, какой тонкий вкусовой выбор этих зданий!

«Любопытно, что в близкий, сравнительно, период к Петру и в такие времена, когда все чисто русское не понималось и даже презиралось — Петербург был окружен целым культом поклонения, тогда его любили и хвалили. Вспомните Оды к «Северной Пальмире» XVIII и нач. XIX вв., а еще лучше посмотрите все гравюры, рисунки и картины мастеров Елизаветинского, Екатерининского и Александровского времени. Эти «маленькие» художники, воспитанники Петербургской Академии, выросшие в таких же неудобных для произрастания условиях, как и насаженные на Финском болоте чахлые садики, из деревьев, свезенных за сотни верст, они оказались истинными детьми своего сурового родного города, в их скромных произведениях этот город отразился с удивительной правдой, точностью и даже поэзией».

В «проспектах» Махаева, несмотря на ремесленность фактуры, уже есть та торжественная сановитость, тот холодный, бодрый морской воздух, которые являются отличительными признаками Петербурга.

Алексееву удалось передать влажность атмосферы, тусклый, чисто северный солнечный свет, освещающий, но не греющий, петербургские фасады. И Иванов и Щедрин с особенной прелестью передали, один в своих акварелях, другой в гравюрах и картинах, болезненную красоту наших парков п садов. Наконец, окончательно беспритязательные Галактионов и Мартынов сказали в своих иногда очень убого, но всегда с большим чувством исполненных литографиях, акварелях н гравюрах — всю неизъяснимую прелесть Петербурга, прелесть его бесконечных улиц, скучных площадей, огромных зданий, в особенности же прекрасно они выразили пустынность Невы, фантастическую грандиозность и красоту её, чудные эффекты белых ночей, прелестные виды на острова, у Смольного. Те же темы, но с большим техническим совершенством повторяли еще в 20-ых годах М. Воробьев и Александр Брюллов. В 30-ых годах в качестве «петербургских» живописцев можно еще назвать братьев Чернецовых — а затем наступает, вплоть до наших дней, полное молчание, если не считать слащавых картин Лагорио и невозможных олеографий Айвазовского.

«Нам казалось бы, что теперь должно было наступить возрождение художественного отношения к заброшенному Петербургу. Еще темы, даваемые художникам этим удивительным городом, далеко не исчерпаны, тем более, что то, что делали вышеназванные мастера начала XIX века, ведь, только намеки. Хотелось бы, чтобы художники полюбили Петербург и, освятив, выдвинув его красоту, тем самым спасли его от гибели, остановили варварское искажение его, оградили бы его красоту от посягательства грубых невежд, обращающихся с ним с таким невероятным пренебрежением, скорее всего потому только, что не находится протестующего голоса, голоса запрета, голоса восторга. Петербург — казармы, канцелярия — потому не стоит его щадить. Мы же, напротив того, не устанем твердить, что Петербург удивительный город, имеющий себе мало подобных по красоте». Вот какое воззвание было выпущено в 1902 году группой лиц, работавших в журнале «Мир Искусства».

С тех пор многое переменилось. Многочисленные статьи в «Старых Годах» и «Аполлоне», отдельные издания, специальный музей «Старый Петербург», работы Остроумовой, Лансере — «закрепили» многие уголки Петербургской старины.

Говоря о литературе, приходится отметить, что все-таки то, что говорится у Пушкина, как и у других поэтов, относится к Петербургу общеизвестному, к дворцам и лучшим правительственным зданиям.

И Романовский, и Реймерс, и тем более авторы, посвящавшие свои труды Монархам и Высочайшим Особам по долгу вежливости и согласно общепринятому тону, не скупились на Эпитеты при восхвалении Петербурга. И, пожалуй, один лишь Пушкарев касается не только соборов и дворцов, но говорит и о тихих дачных уголках, и о набережных с пакгаузами:

«Наружный вид Петербурга хорош вообще; но с Приморской стороны очарователен. Вы сами убедитесь в этом, когда, проведя летний день в садах Петергофа, захотите возвратиться в столицу водою. Медленно приближаясь сюда, вы можете более получаса любоваться прелестнейшей картиной. Перед вами восстают, будто из волн, прибрежные здания, Гавань, чернеющий лес Екатерингофа и, по мере приближения вашего, виды постепенно изменяются, красиво отражаясь на зеркальной поверхности вод, озаренной пурпуровым светом угасающей вечерней зари. Но при въезде с Московского тракта, Петербург не производит столь сильного впечатления, к какому, может статься, вы приготовлялись, живши в губернии и наслышавшись о великолепии Северной Пальмиры. Зато въезд с Нарвского тракта вполне достоин Русской Столицы: длинная довольно широкая аллея петергофской дороги, не уступающая аллее Елисейских полей в Париже (sic!) и превосходящая изяществом Лондонскую New Road, ведет вас в город.

Прелестные загородные дачи с своими фантастическими жилищами украшают боковые аллеи, воздух освежается ароматной зеленью садов, и глаза ваши, скользя по разнообразным домикам, останавливаются напоследок на триумфальных воротах. Внимание Ваше привлекают эти колоссальные рыцари, торжественная колесница, несущая богиню побед. Вы стараетесь прочитать надписи — и не чувствуете, как шлагбаум упал и вы очутились уже в самом городе.

Петербург, рассматриваемый со стороны характеристической, представляет теперь четыре, как бы отдельных, города: военный, торговый, столичный и губернский.

Желаете ли убедиться, войдите в одну из угольных башенок Петропавловской крепости и посвятите несколько минут наблюдениям. Из одного окна, обращенного к Адмиралтейству, Вы увидите пышную, великолепную столицу; из другого, — к бирже, — деревья мачт, иностранные разноцветные флаги, суетливых маклеров, груды товаров, многочисленное собрание купцов, услышите даже шум спорящих партий и унылые напевы Santa Maria задумчиво сидящего на палубе шкипера — разве это не торговый город; из третьего, — к Петербургской стороне, — рисуются перед вами скромные, деревянные домики, полусокрытые в зелени садов, огороды и видите крестьянина, лениво пробирающегося на своей тощей лошадке… Наконец, из четвертого, — к самой крепости, — пушки, мортиры, ядра, размеренные шаги часового, какую-то суровую тишину, прерываемую изредка глухим залпом ружья, сменою или перекличкою стражи. Вот главные характеристические черты Петербурга».

По мнению Пушкарева, оно так и было в 30-х годах XIX столетия, — все эти четыре элемента распределены были равномерно в столице. Теперь, конечно, не то. На первый взгляд всякая идиллическая простота отошла на далекие окраины. А в городе осталось лишь монотонное, одинаковое, городское. Но все-таки и сейчас еще можно выискать много интимного в уголках Старого Петербурга… А эти-то уголки впервые за все время отмечать стали пока только в живописи вышеупомянутые мастера.

Гостиный Двор, Крюков канал, Тучков Буян и т. п. — сюжеты, до сих пор не воспевавшиеся. А между тем, часто, именно, в таких уголках заключено было столько типичного, привлекательного и ценного.

Такие уголки сохранились и доныне кое-где на Фонтанке, в Ротах и неожиданно в самом центре города во дворах, в глубине участков. Но чей взгляд проникал сюда?

Исаакий, Штаб, Зимний Дворец, Музей Александра III, — вот обычная программа осмотров не только приезжего с экскурсией, либо случайного иностранца, но подчас и проживающего здесь подолгу любителя старины Петербургской.

Однако, полное изучение художественного быта, вкусов, эстетики и вообще той атмосферы, в которой зарождалось и пышно расцветало все прекрасное Старого Петербурга, — возможно с особенной легкостью в этих кварталах, быть может, лучше многих других аккуратно содержимых зданий: уголки эти крепче хранят ту жизнь быта и искусства минувших времен, которая не может быть перенесена ни в какие музеи.

Мы повторим здесь все то, что говорили о «Старом Париже»[3], так как сходство в этом смысле не двух этих городов, а старины их и вернее положения старины относительно современного строительства — чрезвычайное… «Наконец, помимо того, что памятники архитектурной старины могут быть рассматриваемы с исторической, археологической и архитектурно-художественной стороны, почти всегда можно выискать в них и особенную, интимную характерную интересность: не красоту правильную и гармоническую, — а красивость утонченную и своеобразную, которая заложена в каком-либо уголке здания, в массе построек или в их сочетании.

Выискивание такой красивости, заложенной иногда в самом простом ампирном флигельке, полукруглой террасе из белых колонн, увитых зеленью, — и составляло, собственно, то наслаждение, которое помогало нам видеть многое, что равнодушно миновала толпа. Поэтому-то не официальная красота известных зданий, а построек, окруженных жизнью эпохи, сильнее побуждала нас проникнуться их прелестью.

Правда, и красота больших перспектив и классических своею красотою дворцов Петербурга служила не раз предметом восторженных отзывов.

Вспомним хотя бы несколько наивные, но типичные, полные пафоса слова Бурьянова: «и сколько прекраснейших улиц, и все они великолепно, красиво, изящно обстроены рядами огромных каменных домов! Какие набережные — по Неве Дворцовая и Английская; какие каналы прямые, широкие, одетые гранитом, обнизанные узорными чугунными решетками».

«Итак, мы очутились близ Зимнего Дворца и Адмиралтейства, на прекрасном Адмиралтейском бульваре, благоухающем ароматами цветущих лип и окаймляющих с трех сторон здание Адмиралтейства, величественное, красивое, с ярко-вызолоченным шпицем; оно с четвертой стороны омывается водами Невы. У самого спуска, с правой стороны, стоят две великолепные вазы и два больших бронзовых льва. По обеим оконечностям бульвара, на главном фасе его, который обращен на Адмиралтейскую площадь, две мраморные статуи: одна Флора, другая Геркулеса».

Так же, как в начале XIX столетия, несколько экзальтированные описатели красоты петербургской и художники, изображавшие площади и дворцы, содействовали немало развитию и в публике любви к столице, так и после эпохи охлаждения к Петербургу, ознаменовавшейся и в литературе скептическим отношением к красоте Петербурга, в современном просветлении взгляда на столицу Петра и Александра — не малую роль сыграли и писатели, и особенно художники и художественные деятели.

«Лансере первый начал рисовать Петербург (после неудачно изображавшего его конфетно-безличными акварелями Беггрова), — говорит С. Маковский, — проникаясь поэзией его старой архитектуры, угадывая красоту, бившую сквозь уродливые изменения и добавления современности. И вслед за ним многие художники, мечтая о прошлом, стали смотреть другими глазами на улицы и здания, воспетые когда-то Пушкиным и долго с тех пор не вызывавшие никаких художнических настроений.

Современники Пушкина любили эстетику Петербурга. Можно судить об этом по количеству старых гравюр и литографий с изображением его главнейших построек и памятников, его широких площадей, царственной Невы, пестрящей грузовыми барками, садов»…

А. Трубников в статье о Томоне, строителе Биржи, говорит:

«Восторженно описывают современники Александров Петербург. И, действительно, если по старым планам и гравюрам воображением воссоздать его, он явится заманчивым видением; XVIII век оставил Петербургу в наследие великолепные дворцы. Александровское время украсило его простым, величавым Empire. У синей реки, у Невы, нимфы нежной и божественной, Петербург был нарядный город. Его новые дома с белыми колоннами, тонко оштукатуренными фризами, искусно исполненными и умело выбеленными барельефами, были красиво выкрашены в мягкие тона: бледно-зеленый, лимонный, в светло-серый. Они казались фарфоровыми или деликатно вырезанными из тонкого картона. И, правда, их декорация была хрупкая, как фарфор, недолговечная, как картон. Было много поэзии; романтическая эпоха сказалась и на городе Александра. Поэтично белели античные фронтоны, изукрашенные героическими доспехами, в темной зелени, светлой прозрачной ночью»[4].

«Раньше, чем возникла мысль о серьезном изучении Старого Петербурга», раньше, чем сорганизовались общества защиты его архитектурных памятников от вандализмов городского самоуправства, — художники «Мира Искусства» стали рисовать его былую красоту, уцелевшую местами от посягания людей и времени. Начал Е. Е. Лансере, вскоре затем появились прекрасные ксилографии A. Н. Остроумовой; Александр Бенуа занялся иллюстрацией «Медного Всадника», Кардовский изобразил Старый Петербург в издании «Невский Проспект». К этой теме, но только больше отклоняясь к Новому Петербургу, — подошел и Добужинский.

И вот что знаменательно. В то время, как казалось, что на всем свете нет города, который пользовался бы меньшей симпатией, нежели Петербург, — каких он только ни заслужил эпитетов: «гнилое болото», «безличный», «чиновничий департамент», «полковая канцелярия» — в это же время находятся борцы, которые смело стремятся разбить это ложно установившееся мнение.

«Я никогда не мог согласиться со всем этим, — заявил Александр Бенуа, — и должен, напротив, того, сознаться, что люблю Петербург, и даже, наоборот, нахожу в нем массу совершенно своеобразной, лично ему только присущей прелести».

Какая смелость нужна была тогда, чтобы произнести эти слова!

А теперь? Прошло 12—15 лет и никто не нашел бы нужным высказывать такие, теперь почти всеми разделяемые суждения. Далее в этой же знаменательной, долженствующей быть признанной своего рода манифестом, статье «Живописный Петербург» Ал. Бенуа подкрепляет правильность своего мнение сравнением Петербурга с Москвой, причем старается умалить художественную ценность общего вида последней, указывая на нелепость его.

«Совсем другое Петербург», — продолжает он.

И вот здесь начинается самая сильная часть речи «адвоката» Старого Петербурга.

«Он, если красив, то именно в целом или, вернее, огромными кусками, большими ансамблями, широкими панорамами, выдержанными в известном типе — чопорном, но прекрасном и величественном. Все эти картины не очень веселы. Если сравнить виды Петербурга с некоторыми видами Парижа, — то невольно явится на ум сравнение строгого римского сенатора с восхитительной греческой вакханкой. Но, ведь, и в римском сенаторе не меньше красоты, не меньше обаяния, нежели в вакханке, иначе бы римский сенатор не покорил весь мир и ту же самую вакханку. В Петербурге есть именно тот же римский жесткий дух, дух порядка (не теперь, к сожалению, добавим!!), дух формально совершенной жизни, несносной для общего российского разгильдяйства (к сожалению, и сюда оно забралось), но, бесспорно, не лишенной прелести».

Далее следует для большого убеждения в том, что Петербург, действительно, красив, сравнение даже с Берлином, конечно, со стремлением очернить Физиономию этого Фридриховского города.

И снова продолжает Александр Бенуа:

«Попробуйте выйти из состояния Петербургского автомата, бросьте также на минуту приевшиеся и бестолковые жалобы на гниль, на скуку, посмотрите-ка со стороны, и все же не уходя от жизни Петербурга, на эту его жизнь, на его физиономию — и вам Петербург покажется страшным, безжалостным, но и прекрасным, я настаиваю, обаятельным: каким-то каменным, в одно и то же время чудовищным и пленительным колоссом».

Вот какие горячие слова увещевания, какие сравнения понадобились для того, чтобы убедить читателя 1902 года в том, что, право, Петербург (главным образом, «Старый Петербург») — красив!

Но благодаря тому, что талантливого защитника нашел «Старый Петербург» в лице Бенуа, не приходится теперь уже так «убеждать», когда речь идет о лучших зданиях «Старого Петербурга» (хотя есть еще зоилы и безвкусные тупицы, которых ничем не проймешь и которые до сих пор будут повторять, что Сенат — «казарма» и т. д.).

Но если не понадобится уж более защищать Официальный, общепризнанный Петербург, то все же уголки «Старого Петербурга», интимные «дворики и деревянные особнячки» — очень и очень нуждаются еще в защите от посягательства на их существование, а, следовательно, и нуждаются в разъяснении публике, что и эти атрибуты и детали старины Петербургской — пусть второстепенные, — если нужны не так же, как первоклассные сооружения, то нужны для цельности общей картины, нужны, как хористы, как музыканты, как статисты, нужны в общей постановке оперы.

Но поймут, что и эти элементы нужны, вероятно, уже тогда, когда будет почти поздно, и добрая половина домишек, решеток и «рядов» будет снесена. Тогда станут излишними слова защиты. А пока — пока этот очерк и предназначается служить, если не тем, чем был «манифест» Бенуа в 1902 году в отношении Сената, Казанского собора и статуй Летнего сада, то все-таки хотелось бы, чтобы благодаря ему обратили побольше внимания и на интимные, заброшенные уголки «Старого Петербурга».

И пора торопиться. Еще пять, еще десять лет, и мало что уцелеет от этой «милой старинки». Ведь, еще в 1902 году (и если за лучшие постройки можно было так опасаться, то какова же судьба занятых трактирами и извозчичьими дворами прежних особнячков!) Бенуа писал: «Следует, впрочем, заметить, что за последнее время облик этого гения (Петербурга) стал несколько портиться»…

«Петербург за последние пятьдесят лет не тот, чем был прежде. Он как-то повеселел, не к лицу помолодел — и даже начинает теперь мало-по-малу походить на моветонного франта (при том за последние годы, добавим, очень нечистоплотного франта). Положим, «большие линии» покамест остаются, Нева по-прежнему несет своп полные воды, по-прежнему уныло высится Петропавловский шпиль, по-прежнему в огромных стеклах Зимнего Дворца отражается блеклая заря белых ночей, по-прежнему тоскливо прекрасна площадь Главного Штаба, по-прежнему лепятся громады Биржи, Академии Наук, Исаакия, Сената, Адмиралтейства, но вокруг всего этого Рима и Вавилона растет какая-то подозрительная трава с веселенькими цветочками: воздвигаются какие-то огромные дома с приятными роскошными фасадами, открываются залитые светом магазины, наполненные всякой мишурной дрянью — происходит что-то неладное, что-то даже прямо неприличное.

Несколько лучших сооружений и вовсе исчезло за это время… На месте Томоновского Большого Театра вдруг явилась чудовищная постройка, состоящая из полдюжины «фасадов», строгий, совершенно римский по линиям и пропорциям Мариинский театр (Цирк, ведь, был переделан в театр, а Большой Театр в Консерваторию. Непонятно, о каком же римском по линиям театре говорит Бенуа) — не захотел отставать от своего соседа и оделся в шутовской наряд, так называемый Deutsche Renaissance (Венский ренессанс). Грандиозная площадь Михайловского замка застроилась безобразнейшими павильонами, чопорная Михайловская площадь совершенно утратила свою физиономию и может теперь гордиться тем, что на ней воздвигнут самый безобразный во всем Петербурге «подъезд», ежегодно исчезают целыми десятками прелестные особнячки Александровского и Екатерининского времени, перестраиваются в огромные и роскошные доходные дома или, что еще хуже, только заново отделываются всякой дешевкой, омерзительными лепными украшениями».

Возвращаясь к вопросу о цельности впечатления, производимого Старым Петербургом, конечно, приходится согласиться с тем мнением, что цельность эта зависела от одновременности построения лучших зданий и от простора, предоставленного мастерам-строителям. Но все-таки не менее важно теперь для поддержания цельности этой картины — оберегание всяких атрибутов общей картины.

Здесь мы приближаемся к больному вопросу о сохранении и поддержании вида «Старого Петербурга» и его отдельных частей, — так как это «поддержание» находится на очень низкой ступени развития и часто ни в чем не выражается, кроме гибели этой старины или порчи её, в лучшем случае, — то, следовательно, мы подходим к тому, что именуется особым словом «вандализм».

Сколько писано в журналах и газетах, сколько говорено в заседаниях на эту тему, а возможность этих вандализмов остается все та же.

Изуродовали Михайловский дворец, Главный Штаб (куполом библиотеки), снесли десятки хороших особняков и доходных домов, уничтожили два — три моста (Пантелеймонский, Египетский), переделали Фасады (Константиновского училища, Технологического Института, Вольно-Экономического Общества).

Но этими несколькими, более крупными примерами не исчерпывается вандализм 1900—1915 годов. Перечислить все их невозможно…

Да и не в этом наша задача. Коснувшись вандализмов, мы хотели только отметить то, что если еще недавно возможна была бесследная сноска целиком старинного здания, то теперь уже едва ли это было бы допустимо. Во всяком случае, даже имеющее сравнительно небольшое художественное значение здание прежде, чем оно будет разрушено, подвергнется подробному «обснятию» фотографа, и лучшие детали его плафонов или дверей и печей собраны будут в Музей «Старого Петербурга». Но для укрепления в большой публике более устойчивого и ясного взгляда на ценность старины архитектурной и этой меры все же будет недостаточно.

И хотя для науки, истории — эта мера очень хороша, но для публики пройдет незаметным и такое почтительное отношение к остаткам разрушенного здания, как хотя бы к «Воронихинской даче», к счастью, подробно в деталях представленной музеем. Подумает эта публика, что просто чудаки, увлекающиеся (мало ли чем не увлекаются?) люди — эти собиратели старины, и по-прежнему будет она ломать, переделывать и перекрашивать свои доходные дома и особняки…

Здесь нужно особенное, настойчивое долбление, повторение все той же истины, что к старине надо относиться как можно бережливее и что хотя все эти второстепенные постройки менее важны, чем первоклассные, но все-таки и они характеризуют эпоху, стиль и время, когда любили Россию не меньше, чем теперь или в допетровское время.

Надеемся, что наш путь иллюстративного, подобранного представления будет достаточно подходящим для характеристики современного отношения к старине Петербурга. Здесь можно будет увидеть и устыдиться за погибшие здания, пожалеть об испорченных и полюбить уцелевшие милые остатки былой цветущей эпохи, когда люди умели и хотели красиво строить все, что им приходилось строить: и дворец, и церковь, и доходный дом, и особняк, и мост, и ворота, и сарай, и беседку.

Словом, мы хотим, чтобы эти листки подтвердили то, что ныне уже, хотя и в небольшой группе людей, интересующихся искусством, но все-таки признают, «люди ценили когда-то хорошие пропорции, изящные детали, благородную осанку и симпатичную физиономию строений».

Глава вторая. Вандализм и старый Петербург.

В прогулках наших по уголкам «Старого Петербурга» мы уславливались не преследовать какой-нибудь строгой систематики в обзоре «остатков» или хорошо сохранившихся, но просто мало обращающих на себя внимания, построек эпох давнишних. Но, все-таки, прежде чем начать самый обзор, который мы сделаем не по кварталам, улицам и даже не по частям города, а по типам построек, вспомним, сделав как бы мысленную прогулку, то, что погибло совершенно или переделано до неузнаваемости. Этот обзор, по возможности, произведем в хронологическом порядке.

Едва ли не одной из наиболее крупных переделок, изменивших вид целого квартала города — кусок набережной, была застройка места между двумя выступами Адмиралтейства по набережной. Многие ли помнят, каков был вид Дворцовой набережной у Адмиралтейства до сломки высокой ограды, отделявшей двор Адмиралтейства от набережной, собственно у дворца и площади Петра I, и до застройки всей линии между двумя крылами Адмиралтейства, выходящими на набережную?

Прежде всего на куполах флагшток держали и обвивали хвосты дельфинов старинных, не теперешних бутафорских. Высокая каменная стена, наверху заканчивающаяся решеткой с прелестным рисунком меандра, отделяла когда-то здесь бывшие верфи от бульвара, устроенного Л. Русска, на месте еще ранее бывших рвов. Бульвар заканчивался прелестно обработанною набережною. Здесь шел спуск в виде широкой лестницы, обрамленной пилонами со статуями львов и с вазами. Все вместе представляло собой редкое по единству стиля сочетание. К тому же новой решетки Зимнего Дворца еще не было, и Фасад его был открыт на большую площадь, а проезд к мосту шел сбоку от спуска, так как обширность места позволяла здесь существовать всей архитектурной обработке, не стесняя проезда.

Но вот пришла идея застроить весь участок между выступами Адмиралтейства, застроить доходными частновладельческими домами. И возникли здесь серые, малиновые, зеленые, шестиэтажные громады в разных стилях, от русского до ренессанса. Самым безобразным, конечно, явился Панаевский театр. Львы были убраны, равно как и вазы на набережной против памятника Петру I; ограду сломали, а решетку её, кажется (?), перенесли к зданию Технологического Института (по Забалканскому проспекту; во всяком случае, здесь стоит очень похожая на стоявшую у Адмиралтейства), который как раз в это время был переделан и также испорчен. Вместо прекрасного спокойного дорического портика фасада был устроен ренессансный фасад с куполом, каких сотой на всех выступах и углах доходных домов. Кроме того, здание было надстроено и, главное, лишено скульптурного фриза — одного из лучших фризов во всем Петербурге!

Неподалеку надстройкой испорчен был фасад Константиновского Артиллерийского Училища, построенного архитектором Волковым, а по некоторым источникам — Захаровым. Правда, сохранены детали — прекрасные замки в окнах и наличники их, но пропорции фасада так изменены, что, равно как и Технологический Институт, здание, здесь бывшее ранее, можно отнести теперь к числу скорее совсем погибших, чем только переделанных.

Далее, на Забалканском проспекте, был почти уничтожен прекрасный домик Вольно-Экономического Общества, небольшой, но очень типичный и богатый внутренней отделкой. Чтобы закончить по поводу переделок этого куска Петербурга, следует упомянуть о десятках бесследно исчезнувших, уступивших место огромным доходным домам, особнячков с садиками на Можайской, Верейской, Клинском проспекте и в Ротах. Хотя здесь уцелело и до сих пор кое-что интересное в этом роде, но к этому материалу мы еще вернемся.

Но что переделка набережной у Адмиралтейства по сравнению с печальным, непростительным, непоправимым вандализмом, допущенным «восьмидесятниками» (вообще крупнейшая порча Петербурга произведена была в период от 1875 года до 1895 года), эпохой «Стасовщины» и т. д. в отношении первоклассного сооружения Томона — Большого Театра (1803 г.)! Конечно, в истории петербургского строительства известны многочисленные случаи сломки прелестных зданий. Но когда вместо почти оконченной, но не очень удачной, Биржи Гваренги возникала храмоподобная Биржа Тома-де-Томона, или вместо Старого Зимнего Дворца — Новый Растреллиевский и т. д., то здесь цель оправдывала средства.

Не то с Большим Театром: огромный, внушительный, мощный портик главного фасада, благородные, ритмические боковые — почти вся масса здания рухнула для того, чтобы сохранились только основные стены, в которых и устроили, достроив к ним «с полдюжины Фасадов», — консерваторию.

Снимок, прилагаемый к очерку, изображает здание Большого Театра как раз в момент начала работ по его сломке.

Неузнаваем стал Новый (Новый в отличие от Старого, построенного Баженовым и ныне благополучно существующего в виде Окружного Суда) Арсенал на Литейном проспекте. Еще до постройки Литейного моста, когда существовал Литейный двор, снесенный для устройства сквозного проезда к мосту, именно на этом месте построено было Демирцовым в 1808 году гармоничное здание с Тосканским портиком, превосходно вылепленным фризом и богатою арматурой на аттике портика. Весь фасад был разрустован, по краям фасада были проезды в виде арок. Теперь на месте прежнего арсенала какое-то подобие готико-флорентийской архитектуры эпохи Николая Павловича, но и оно в настоящий момент надстраивается, расширяется — и в общем получается нечто несообразное.

Переделка здания, построенного при Александре I (в 1803—1806 годах) Гваренги в виде добавления к Аничкину Дворцу (в 1810 году Русска отделил двор Кабинета от двора Дворца, а в 1817 году Росси переделывал дворец, пристроив павильоны) и занятого после Кабинетом Его Величества (первоначально наверху были служебные помещения, а внизу торговые ряды), переделка, имевшая целью убрать арки нижнего этажа, устроив и здесь также помещения для канцелярии, — очень отразилась на виде фасадов. Императором потому-то и выбран был из двух проектов, представленных ему на рассмотрение, осуществленный, что на чертеже колонны выделялись благодаря открытым аркам. Заделка арок в 1885 году Шильдкнехтом придала колоннам совсем другой характер, хотя арки между колонн больше вязались бы с такими же арками в проезде. Между тем, Гваренги лишь в первоначальном проекте предполагал триумфальный въезд в виде тройной арки, а в натуре осуществил ионическую колоннаду, покрытую прямым дорическим (!) антаблеманом. Поэтому, нельзя утверждать, что сделанная переделка портит общий фасад корпуса; можно лишь пожалеть, что изменился характер предназначения первого этажа, как это видно на снимке. Уютна была эта аркада, и, что особенно жалко, в силу отделения всего здания от двора, не служит более торжественная колоннада въездом в Дворцовый двор. Отчасти вид на фасад испортил подъем улицы во время перестройки и уширения Аничкина моста.

Из погибших безвозвратно первоклассных сооружений надо упомянуть еще о замечательном особняке Яковлева, стоявшем близ набережной Фонтанки, у Забалканского проспекта.

Особняк построен был, несомненно, Растрелли, и представлял собою редкий образец творчества гениального мастера в том смысле, что это было сооружение не дворцового характера, а интимного. Таких построек Растрелли сохранилось на всем обширном пространстве России, может быть, всего одно — два. Поэтому, особенно жалко дома, снесенного чуть ли не на кирпич. Но место дорого. Усадьбе не пристало занимать столько квадратных сажень, раз у собственника его нет средств. А вот существуют же десятки уродливых построек и пустырей на лучших местах Петербурга! Почему, как нарочно, не ломают эти ужасные извозчичьи дворы и трактиры, не застраивают эти пустыри? А вот чудный особняк надо было снести!

Например, на Петербургской стороне в 1900-х годах, без всякой практической цели, снесли прелестную так называемую Синявинскую гауптвахту. Зачем?

Понадобилось использовать место для постройки «Пассажа» — на Литейном, — ломают ворота особняка графа Шереметева (построенные, несомненно, учеником Растрелли); надо было в здании Государственной Думы устроить библиотеку, — уничтожают прелестный Театральный зал, построенный Л. Русска и расписанный лучшими мастерами; негде (?) построить повое здание Министерства Торговли и Промышленности, и вот на столь неподходящем, «невидном» месте для этого здания — ломают саженные стены Старого Гостиного двора на Тучковой набережной. Все из практических соображений! На Петровской набережной, у Троицкого моста, на лучшем месте столицы — пустыри, свалка дров. А место на Михайловской площади пустует и пустует!

Между тем, Старого Гостиного двора очень жалко… Кто бывал во дворе этого грандиозного здания, помнит, какое сильное впечатление производила его двухэтажная аркада. Вспоминались итальянские cortile монастырей.

Казалось: застеклить арки, таким образом отеплить коридоры — и получились бы чудные променуары, выставочные залы, залы музейные!

Трезиниевское сооружение, позже переделанное в стиле эпохи Империи, представляло значительный интерес и по архитектурной обработке. Прелестны были наличники и отличен отвесный элегантный карниз.

Но если упомянутые здесь постройки были уничтожены, то все-таки, как их ни жалко, какое-то хотя бы отдаленное оправдание может быть приведено по поводу причины их разрушения. Но зачем сломали чудесную Воронихинскую дачу на Черной речке? Зачем погубили весь редкий ансамбль барской пригородной усадьбы со статуями, мостами, спусками к пристани? Лишь отдельные фрагменты прежнего великолепия напоминают теперь о варварском поступке людей, не развитых художественно и мало, очевидно, любящих старину Петербурга, а тем более старину фамильную, родовую. Дача Воронихина за последние годы стала слишком известна, чтобы помещать в этом очерке её снимок. Она известна и по картине самого строителя Воронихина, хранящейся в Музее Александра III. Из того, что сам автор изобразил на полотне свое сооружение, можно судить, что, значит, он особенно признавал достоинства удавшегося ему сооружения… И, однако, ничего не помогло: снесли всю дачу и лишь остатки — античный мраморный саркофаг, барочная статуя Нептуна да памятник любимой собаке графа, разбросанные в парке, украшая до сих пор этот уютный уголок, — напоминают об одном из наиболее красивых сооружений Старого Петербурга.

Неподалеку от Сердобольской улицы существовала прелестная деревянная круглая беседочка, очень благородно, тактично украшенная орнаментами по фризу и покрытая куполом. Долгое время в ней существовала кузница или подобие какой-то слесарной мастерской… Конечно, павильончик был попорчен, но все-таки существовал! Сгорела ли построечка, пошла ли за ветхостью на дрова, — но более она не существует…

Погибли все атрибуты садового устройства и в «Кушелевской даче» на Б. Охте, построенной Гваренги и ныне занятой Елизаветинской Общиной сестер милосердия. Давно ли можно было в чудном, типичном барском парке у дворца любоваться прудами, руиною, беседками, аллеей бюстов, гротом (нишею) со статуей Екатерины II, работы Рашетта. Не осталось и следа от парка, искусственных руин, аллей; кругом — заводы «Новой Баварии», какой-то «Мануфактуры». Только Фасад, да прекрасная ограда из изваяний львов, держащих цепи, сохранились до сих пор.

На берегу, перед дачей — остатки обработки гранитной набережной, пилоны, ступени. Но нелепая деревянная часовня испортила теперь и этот уцелевший уголок. Не так давно, лет двадцать тому назад, когда-то любимое место прогулок петербуржцев — сад с живописными руинами — понадобилось уничтожить. Как бы теперь понадобился там парк при больнице! Много ли теперь барских садов уцелело в Петербурге? При дворцах графа Шереметева, кн. Юсупова, у Николаевского Сиротского Института на Мойке (и Казанской улице) — вот и все! Ведь уничтожить сад у Екатерингофа ничего не стоило, а вот сад вовсе ненужный, закрывающий вид на Адмиралтейство, развели…

Кстати, старинную аллею, которая вела к спуску у восточного фасада Адмиралтейства, вырубили на днях (есть прекрасный рисунок этой набережной и аллеи, устроенной Ринальди), а перед дворцами Английскую набережную пытаются все засадить (кстати, тщетно) ненужными здесь вовсе деревьями.

Вообще, что касается сохранения «зеленых» памятников, то в этом вопросе все обстоит совершенно неправильно.

Но что-ж удивляться, если на здании самой Академии Художеств исчезла статуя Минервы (в публике было мнение, что это статуя Екатерины II). Правда, был пожар, повреждены стропила купола, появились всякие технические опасения. Но им не место, раз это нужно с эстетической точки зрения. Силуэт Де-ла-Моттовского купола совершенно не тот, что был ранее с фигурой наверху. И где вообще эта статуя? Неужели разбита, погибла?

В таком случае, что же удивляться разрушениям, вандализмам, допускаемым в отношении дворцов и особняков частных, если здание самой Академии, которое должно бы было блюсти эти вопросы сохранения старины Петербурга, подвергается изменениям и никто не протестует? Тем более ничего нет странного, если исчезают десятки и сотни особняков старинных, домов Александровского и даже Екатерининского времени!

Погиб бесследно чудесный с колоннами особняк на Большой Морской, уступив место уродливому «модерн» нового дома.

На углу Большой Морской и Почтамтской также снесен был очаровательный дом, в котором жил историк Карамзин, и на месте его «взошел какой-то пирог», исчезли дома на Офицерской, Конюшенной, Гороховой (у Семеновского моста), на Сергиевской, Фурштадтской, на Васильевском…

«Всего обидней, — говорит Бенуа, — когда старые дома, отличавшиеся скромностью и грандиозными фасадами, только пере- облицовываются из соображений ложно понятого изящества (например, истинно барский домик гр. Мордвиновой на улице Глинки), притом и простительно, и понятно самое искание доходов и связанная с ним перестройка домов, но непростительно, что дома при этом уродуются. В большинстве случаев вполне возможно сохранение старого типа и в то же время увеличение надстройки дома. Не то в Петербурге. За немногими (до смешного немногими) исключениями, этот город только уродуется и именно уродуется, так как только то, что в нем старого — то хорошо».

Так было еще в 1902 году…

Правда, теперь Современный Петроград обладает уже и многими хорошими домами. Но лишь в исключительных случаях эти новые хорошие дома возникают на месте старых хороших (угол улицы Гоголя и Невского, Банк Вавельберга, Невский 10, Банк Рябушинского и еще два — три примера, когда новое достойно или даже лучше старого) в большинстве случаев, как нарочно, новые ужасные дома стоили жизни очаровательным особнякам старинным, а хорошее возникло в отношении к старому. И если теперь, пятнадцать лет спустя после того, что писал Бенуа, нельзя согласиться с тем, что «Петербург времен Екатерины и Александра был красив и благороден, а то, что теперь в нем строят, только нелепо, безобразно и пошло», то все же скажем, что Петербург, как город, с каждым годом теряет свою чудную, цельную физиономию, несмотря даже на хорошие, отдельные новые здания. И это потому, что портят лучшие старые здания и целые ансамбли (достройка к Михайловскому дворцу, Этнографическому музею Александра III), и беспощадно, как нарочно, воздвигаются новые огромные, безобразные или безличные и серые дома на месте очаровательных стареньких. На углу Знаменской и Кирочной, где существовали два прелестных особнячка с очень хорошими барельефами; на 5-й линии Васильевского Острова, д. № 19, вместо хорошего деревянного домика, возник среднего качества, «беспокойный» фасад; на углу Съезжинской и Большого проспекта двор с интересной аркадой второго этажа переделан до неузнаваемости. (Зачем? Ведь, только изменили форму арок. Помещение осталось то же самое). Переделали также, испортив (будто нельзя расширять помещения в глубь, во двор — было же место!), фасады гимназий на Гагаринской улице (1823 г.) и на Казанской. В первом случае, к счастью, переделка не особенно исказила старину, но на Казанской улице целиком погублен Фасад. Новое здание «модерн-ампирного» характера — ужасно!

Стоит ли упоминать о порче многих рынков: Андреевского (сплошь со стороны 6-й линии), залепленного безобразными вывесками, о порче Гостиного Двора, не той части, что в конце XIX столетия была перестроена, а о других частях, тоже залепленных вывесками, или о чудном портике Перинной линии, сплошь закрытом (курьезно и глупо торчат только куски колонн) вывесками; также и перекраска губит до сих пор многие чудесные фасады. Что удивляться неправильному окрашиванию частных домов, если даже дворцы Зимний, Строганова, Министра Путей Сообщения и многие другие варварски продолжают закрашивать сплошь в густые, мрачные, безвкусные тона (коричневый, красно-кирпичный)…

Но наиболее печальной страницей в истории вандализма Старого Петербурга все-таки явится та, которая повествует о мостах. Исчезновение Цепного моста у Летнего сада — ничем не вознаградимая утеря. Такого другого моста не будет никогда в Петрограде. При воспоминании теперь он рисуется полным фантастического великолепия. Струны, поддерживавшие цепи, золотые украшения на пилонах, весь его старинный силуэт был так нужен именно этому уголку Старого Петербурга.

Другой цепной — Египетский — мост также был очень красив. Но недосмотр технического надзора погубил его. Остались только прелестные пешеходные мостики (Банковский, например), но о них речь впереди.

Глава третья. Прогулки по старинным кварталам Петербурга

1.

В небольшом количестве, но все же сохранились еще кое-где у нас такие места, где не только какой-нибудь отдельный дом или «рынок», но целые нагромождения старинных домов и всяких построек образуют собою уголки Старого Петербурга. Правда, они разбросаны в самых различных кварталах столицы…

Начнем наш краткий обзор, именно, с некоторых из таких ансамблей, причем исчерпывающе перечислить все «уголки» — вовсе не наша задача; ограничиваем себя представлением лишь общей картины, приведением примеров самых типичных.

Наиболее цельный и самый старинный квартал сохранился, кажется, у Тучкова переулка на Васильевском. Здесь по Волховскому переулку тянутся низенькие, плоские построечки, едва ли не Петровского времени (такие же низенькие, по не столь старинные, постройки тянутся по Иностранному переулку). Здесь же, неподалеку, на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка, находятся и старинные, теперь заколоченные, Флигеля, амбары, вообще «зады» церковных построек и служебные Флигеля домов №№ 29 и 31 по Кадетской линии. Вдали церковь Св. Екатерины, своим куполом, на барабане, обработанным полуколоннами, прекрасно доминирует над старенькими построечками, украшенными вовсе не плохими решетками, кронштейнами балконов, старинными железными ставнями. Прекрасные дома на углу Среднего проспекта и набережной, старинные амбары, отлично обработанные дворы и особняк на Биржевом переулке, — как все это вместе (особенно с бывшим Старым Гостиным двором) — типично, цельно! Какой прекрасный «угол» старины сохраняется здесь. Едва ли это не наиболее богатый остатками Старого Петербурга район. Еще и теперь любитель старины не пожалеет о потерянном времени, если заглянет сюда…

На пространстве всего нескольких кварталов, здесь собралось много, конечно, не архитектурных шедевров, но почти «памятников» старины и притом старины милой, уютной, типичной.

Едва ли где еще вообще соединено столько «остатков» прошлого, как здесь, тем более что поблизости мы встретим также и крупные исторические постройки: Университет, Биржу, Таможню и часовню близ неё, «Новый» Гостиный двор, Академию Наук (Кунсткамера) и Флигель её, и вообще вдоль по Кадетской и Первой линиям и по Университетской набережной — ряд «памятников» зодчества эпохи Екатерины, Елизаветы и даже Петра.

Итак, часть Васильевского Острова, образуемая набережными Невы и Невки и отрезанная Первой линией, — вот область для нашего обозревателя, наиболее богатая и интересная.

Много отличных «точек» на старинные уголки открывается и у Щепяного и у Никольского рынков, близ Крюкова канала. Здесь тяжелые арки, курьезные ходы в подвальный этаж, крутые, старые крыши, с брандмауэрами, обелиски моста, склады, и вдали стройная колокольня и купола церкви Николы Морского — образуют типичный уголок старины. Поблизости у Фонтанки — много великолепных особняков (конца ХѴIII и начала XIX веков) в два и в три этажа. Перейдя на другую сторону Фонтанки (к сожалению, уже не по Египетскому мосту), мы встретим третий «кусок» старины Петербургской — это место близ Измайловского Собора — здесь, на углу Госпитального переулка чудесный, старинный, очень типичный особняк, далее в Ротах много курьезных домиков начала XIX века, и вплоть до Обводного Канала, по берегу которого тянутся старинные провиантские склады — все эти кварталы, если теперь и не изобилуют памятниками старины, то все же сохраняют, остатки их в большем количестве, чем другие части нынешнего Петрограда.

Конечно, Миллионная улица, Марсово поле и Мойка, почти сплошь состоящие из чудесных дворцов и особняков, так же, как и площадь Зимнего дворца, набережные Английская, Дворцовая или набережная Фонтанки; эти всем известные места, находящиеся, так сказать, на виду, занимают нас меньше: мимо них проезжают каждый день, и впечатление, получаемое при виде их, стало не то что слабым, но так притупилось, что часто, проходя даже около лучшего дворца, как-то не замечаешь его.

Между тем, попадая в захолустный «уголок», вроде того, что у Крюкова Канала и Фонтанки, сразу как-то «крепче» ощущаешь всю прелесть старины.

Много стареньких домиков находится еще на Можайской, на Кабинетской, на Клинском проспекте, на Рождественских улицах.

По Гороховой, Загородному, Демидову переулку, по Мещанской, Казанской — много старинных домов, при которых особенно типичны дворы.

Отдельные построечки (амбары, особняки, ныне все больше занятые трактирами) встречаются и на Петербургской стороне, на набережной Большой Невки, Малой Невы.

На островах, у Черной речки, на Охте, на набережных Новой Деревни интересны дачи.

Особенно хороши дворы и сады при домах на набережной Екатерининского канала и частью Мойки: старинный характер носят многие из них. Аллеи деревьев, сочно и красиво разросшиеся и бросающие прохладную тень, низенькие арочки ворот, обширные, застроенные конюшнями и арками сараев, дворы, поросшие травкой… все это напоминает время, когда не было еще гаражей и шоферов…

Особенно красива часть набережной Мойки, у дома Конюшенного ведомства, где с одной стороны колоннада Стасовского манежа и ряд домов начала XIX века, между которыми есть очень интересные, а с другой — дом, принадлежащий Удельному ведомству, Круглый рынок; здесь же Мойку пересекают три моста, каждый из них (хотя и с безобразно обломанными (sic!) фонарями), но украшен прекрасными чугунными решетками перил и опирается на чугунные же арки, покрытые стильным, аканфовым орнаментом.

Отражающиеся в тихих темных водах каналов мосты эти, вместе с бледно-серыми, лимонными и фисташковыми фасадами образуют полный цельности и стиля уголок красивого Старого Петербурга.

Конечно, виды отдельных старинных построек гораздо многочисленнее упомянутых ансамблей.

Например, полон тихой прелести вид со стороны Мойки на арку здания «Новой Голландии». Особенно летом, когда мощные колонны отражаются в воде, а на берегу растет травка среди уже никогда не перемащиваемой мостовой. Также великолепны и некоторые виды на сад, беседку и ограду дома Бобринского со стороны Адмиралтейского канала; хорош ансамбль дома графа Шереметева с решеткой и пристройками боковых флигелей на Фонтанке, но особенно типичен вид на Тучков (Пеньковый) Буян со стороны Тучковой набережной. Здесь, на отчужденном островке (к сожалению, теперь почти все каналы у Буяна засыпаны, прежде они отделяли так называемый Биронов Дворец от прилегающей части Петербургской стороны) стоят два великолепных корпуса с отдельным павильоном посредине; лес мачт корабельных колышется у набережной и напоминает те времена, когда не было еще пара и электричества.

Исключительно великолепен ансамбль у Смольного монастыря. Собор с окружающими его постройками, аркадами, галереями, оградами и фантастическими решетками образует картину полную, величественную и единственную в своем роде.

Таковы некоторые черты тех мест, где уцелели еще кусочки «Старины Петербургской».

2.

Конечно, разбирая в отдельности сохранившиеся постройки мы найдем еще несколько, быть может, незначительных, которые, однако, представляют интерес и живописностью расположения. Количество же сохранившегося материала, вообще, довольно велико, несмотря на массу ежегодно уничтожаемого.

Дабы хотя приблизительно осмотреть интересующее нас, будем теперь рассматривать постройки не по районам, в виде прогулок, а подбирая уцелевшие памятники — по типам.

Конечно, здесь не приходится говорить о дворцах и соборах главнейших — они всем известны, определены. Гораздо интереснее взглянуть на старину, «не захватанную», «не тронутую».

Старейшие сооружения, из уцелевших, Гостиные Дворы. Много их было в Петербурге. И хотя снесли Старый Двор на Васильевском, но все-таки судьба, очевидно, была милостива к другим «Дворам».

Круглый рынок на Мойке, украшенный курьезным барельефом, изображающим быка, один из старейших, — Екатерининского времени (хотя он частично и был подвергнут новой обработке).

Построенный Де-ла-Моттом, в 1761—1765 годах, — Гостиный двор на Невском, лишь со стороны Банковской линии свободен от залепивших его ныне вывесок; здесь и видна его первоначальная архитектура, — простая, но благородная, словом — полная противоположность тому, что устроено со стороны Невского, где строитель, руководствуясь якобы первоначальным, действительно, сохранившимся проектом Растрелли, сделал что-то совершенно непохожее на него. Так называемый Новый Гостиный двор, построенный Гваренги, рядом с Академическим флигелем (близ Университетской набережной) — также переделан позже до неузнаваемости. Зато, вполне сохранны по виду — Ямской рынок, построенный Стасовым (на Николаевской улице), с колоннами и гладкой по краям обработкой, Никольский, что у Садовой, Соляной, что на Гагаринской, и только отчасти переделан (заложены арки по 6-ой линии) Андреевский рынок на Васильевском. Со стороны противоположной 6-ой линии в фасад этого рынка как-бы вставлена красивая колоннада, вероятно, еще Екатерининского времени.

Очень своеобразна аркада так называемой Перинной линии. Особенно хороши арки к Банковскому переулку, уцелела здесь и старинная крыша. Портик со стороны Невского очень красив. Но творение Луиджи Русска, на виду у самой Думы, у Невского — вот яркий показатель отношения города к старине, — возмутительнейше, хамски испорчено налепленными на колонны вывесками, пристроенными между колонн витринами и подло привинченными к колоннам фонарями. Нечто азиатское, в самом некультурном смысле этого слова, чувствуется здесь в порче этого чудного портика. Реклама глупая и грубая испортила старинное сооружение. Неужели же не настанет время, когда властная рука заставит убрать все эти вывески и фонари, прикрепленные к колоннам?

Хорош еще Литовский рынок, но он очень застроен во дворе, и общий вид его сильно изменен. Еще более попорчена линия Щепяного рынка. Здесь уцелело только несколько арок по Крюкову каналу и Щепяному переулку. Остальные варварски заложены или перестроены целиком. Между тем, очень красиво очертание этих арок, пологих, низких, уютных.

К типу рядов, по внешнему виду во всяком случае отнести можно и амбары. Лучшие в этом роде в Биржевом переулке (д. № 2) — с арками во втором этаже. Интересны и дворы этих амбаров. Хороши товарные склады с навесами на Дегтярной улице и на 2-ой Рождественской. Амбары, тоже деревянные и очень типичные на Калашниковской набережной, во дворе дома, что на углу Крюкова канала и Фонтанки, и в других местах.

«Пеньковый» или «Тучков Буян», называемый в общежитии Бироновым дворцом, является в своем роде единственным сооружением Старого Петербурга.

Мы уже ознакомились с живописностью его положения. Рассмотрим теперь поближе это немного фантастическое сооружение.

При Императрице Анне Иоанновне находившиеся на этом месте пеньковые склады сгорели (29 июня 1761 года). В 1764 году начата была постройка новых пеньковых складов; при этом, если мы вспомним, как огромно было значение в то время пеньки, шедшей на изготовление канатов — столь важного орудия корабельного устройства, столь необходимой части парусной системы, — то мы поймем, почему для пеньковых складов сооружен был почти дворец, недаром и заслуживший такое название в пароде: центральная часть новосооруженного здания, — помещение весов, — украшена решеткой с гербом Государства Российского; наверху помещался ряд канцелярий, прокуратура торговых дел. Сзади зданий шел так называемый «шоф» — род амбара или длинного помещения (для витья канатов?).

Не подлежит сомнению, что автором здания был знаменитый Ринальди: здесь чувствуется его простая, слегка напоминающая в деталях стиль Louis XVI, архитектура.

Особенно характерны и красивы были существовавшие вначале полукруглые фронтоны с орнаментами в роде тех, что заполняют собою архитектурные части Катальной Горки в Ораниенбауме, сооруженной Ринальди.

В общем это сооружение запечатлено итальянским вкусом, и хотя сохранились чертежи, подписанные Деденевым (1764 г.), но возможно, что это был лишь производитель работ или помощник.

Но, несмотря на то, что есть и ныне не только профаны, но и такие архитекторы и даже художники, которые утверждают, что Пеньков Буян — здание нехудожественное, однако, мы полагаем, что как по силуэту (при рассмотрении издали), так и по плану, по композиции и даже по деталям, здание это — одно из выдающихся в Старом Петербурге. Конечно, оно попорчено немало закладкой окон и вообще находится в запущенном состоянии, но, очищенное от всяких загораживающих его построек (со стороны Александровского проспекта) и подремонтированное, оно могло бы служить хотя бы будущим Дворцом Искусств и во всяком случае Музеем Старого Петербурга.

Особенно хороши лестницы, ведущие во второй этаж по бокам Важни. Для того, чтобы постигнуть всю прелесть этого уголка, надо подняться на верхнюю площадку лестницы, отсюда видны монолитные перила крутой лестницы, угол Важни и лес мачт, «лайб» и даже кораблей, разгружающихся у набережной Буяна.

Находясь здесь, совершенно забываешь о том, что все это происходит в Современном Петрограде, что невдалеке бегают вагоны ненавистного трамвая, что тут рядом высятся семиэтажные громады Александровского проспекта.

Корабли тихо и мерно покачивают своими поскрипывающими мачтами, барки, запрудившие реку, вырисовываются пестро- размалеванными носами, а на той стороне — низенькие, старенькие дома, и над ними, как в Риме Св. Петр, купол церкви Св. Екатерины, — мощный и кажущийся большим, нежели он на самом деле; к реке вдали спускается низкая набережная, не укрепленная гранитом, а поросшая травкой. Ничто не нарушает цельности этого впечатления. Ни один штрих не нарушает картины. Не слышно даже шума паровой лебедки, где-то сзади за низкой стеной подымающей тяжести. Плеск волн о гранит, скрип мачт, да грустная песня грузовщика, вспоминающего свои родные привольные места. Как близко все это к тому настроению, которое испытывал Пушкарев, описывавший Петербург в 1830 году…

3.

Конечно, в Петербурге, как в правительственном центре, собственно, даже ранее торговых помещений должны были возникнуть постройки различных государственных учреждений.

Из сохранившихся, одним из старейших в этом роде является здание «Двенадцати коллегий». Потом, Кунсткамера с башней, к сожалению, после пожара, так и не надстроенной доверху. Из правительственных учреждений эпохи царственного стиля Empire, т. е. здания Сената, Синода, Мин. Вн. Дел и др. — вне нашего обзора. Адмиралтейство, к сожалению, сильно попорчено; особенно жалко, что застроена площадь между двумя павильонами, выходящими на Неву и служившими прежде родом ворот над каналом, проходившим под павильонами и шедшими вдоль всего двора. Над каналами в самых воротах были открытые балконы для осмотра судов сверху. На гранитных пилонах стояли аллегории рек, теперь на их месте — уродливые якоря. Здание канцелярии Военного Министерства и некоторые иные правительственные помещения не столь типичны, ибо это бывшие дворцы, просто занятые впоследствии учреждениями. Но надо обратить внимание на прелестное сооружение Лукини — Таможню. Портик с фигурами превосходен, купол беден, но идет к линиям фасада. Все здание полно традиций итальянского классицизма и вместе с лестницей, гранитной набережной и стоящими на ней львами образует великолепнейший ансамбль, представляющий один из наиболее красивых уголков Старого Петербурга.

Неподалеку очень хороши два корпуса, симметрично расположенные по бокам Биржи. С белыми колоннадами в средней части фасада, к сожалению, попорченного переделкой (новый портал Зоологического музея), эти два здания прекрасно вяжутся с огромным храмоподобным зданием Биржи.

Нам не придется повторять о красоте здания дома на Театральной улице и Чернышевой площади (Министерство Народного Просвещения и Министерство Внутренних Дел) — это постройки исключительной силы, но улица, ими образованная, к сожалению, не докончена обработкой. Еще недавно Управление Московско-Винд.-Рыб. ж. д. построило на Театральной площади темно-серое здание в стиле Empire, сильно модернизованное и, во всяком случае, не сочетающееся с окружающими желто-белыми фасадами.

Что же удивительного, если еще раньше (на 10—20 лет) построили здесь здание в quasi-русском стиле почти рядом с Александринским театром? Теперь вкусы эволюционировались в лучшую сторону: Управление дороги построило свой дом все-таки в классике, но в какой! Неужели, нельзя было просто продолжить корпуса Росси дальше и получить замкнутый ансамбль? Еще досаднее, что на Чернышевой площади владетель какого-то доходного дома даже не захотел приспособиться к созданию Росси и здесь видно сразу, что постройка Театральной улицы и Чернышевой площади в свое время не была закончена: унылый, серый, безлично-ренессансный дом нарушает цельность всей картины.

Очень благородную внешность являет здание Главных Дворцовых Конюшен, построенное Стасовым. И средняя часть с куполом и боковые крылья (одно перестроено) в виде ниш с колоннами оставляют лучшее впечатление.

Интересна и колоннада, идущая по Мойке, грузная, чисто декоративная, но очень привлекательная, особенно, как фон для чугунных решеток Б. Конюшенного моста.

Казармы и манежи в общей картине Старого Петербурга также займут довольно видное место.

Начнём обзор со старейших из сохранившихся — Павловского времени (ныне офицерская кавалерийская школа) — низеньких, украшенных огромными гербами с инициалами Императора Павла I и изображением мальтийского креста (этого же стиля инвалидный дом на набережный Б. Невки на Каменном Острове).

Кавалергардские казармы на Шпалерной улице (Л. Русска) с прекрасным портиком и двумя статуями по бокам (кстати обе фигуры Марса и Беллоны недавно грубо отреставрированы штукатуром) и манеж его недалеко по Таврической улице с мощной рустовкой колонн — лучшие сооружения этого рода. О манеже Конногвардейского полка, построенном Гваренги, говорить не приходится. К сожалению, это превосходное сооружение в заброшенном виде: досками забиты «междуколонья», статуи сняты с пьедесталов и перенесены к казармам.

Манеж второго Кадетского корпуса (фехтовальная школа) на набережной Ждановки — здание очень благородных пропорций; оно приписывается Стасову, но, по преданию, относится к Томону.

Прост, но красив фасад казарм Лейб-Гренадерского полка (Русска).

Павловские казармы Стасова отличное сооружение.

Аптекарский дом (построенный Гваренги) ныне имеет отношение к павловским казармам, почему мы его сюда и отнесем. Это небольшое по фасаду здание — очень благородных пропорций.

Из гауптвахт цело только одно здание на Сенной, но оно очень переделано и неузнаваемо в его нынешнем предназначении, у здания бывшего Балтийского Судостроительного завода и у Елагина дворца.

Здания учебных заведений Старого Петербурга очень многочисленны. Институты благородных девиц (Смольный и Екатерининский — построены Гваренги), Горный (постройка Воронихина, отличные ворота во дворе), Кадетские корпуса (первый — бывший Меньшиковский дворец, второй — построенный Демирцовым), Морской корпус и мн. др. — все это старинные здания. Особенно красиво было Константиновское артиллерийское училище (постр. арх. Волковым), до поднятия во время перестройки колоннады на второй этаж. Прежде колонны стояли на первом этаже.

Отличный Фасад Института Инженеров Путей Сообщения, построенного Бетанкуром, при участии Томона (?); внутри хорош строго выдержанный в классике зал. Больницы Мариинская на Литейном (Гваренги), Обуховская на Фонтанке и Загородном проспекте и некоторые другие — отличные архитектурные сооружения. Особенно великолепен фасад Мариинской больницы с импозантным пандусом и хороша редкостная обработка лестничной клетки Обуховской больницы в виде круглой дорической трехъярусной ротонды.

4.

Дворцы Петербурга достаточно популярны. Пожалуй, менее других известна внутренняя отделка Строгановского дворца на Невском, произведенная архит. Воронихиным и заслуживающая тем не менее внимания деликатностью и вкусом, с которыми выполнена эта отделка, совершенно очаровывающая любителя старины.

Не менее красива отделка зала Инженерного замка. К сожалению, местами она изуродована. Но известность чудесных зал этих двух дворцов незаслуженно мала. По крайней мере, несмотря на полную возможность посещения зал Строгановского дворца, равно как и церкви Инженерного замка, многие ли любовались этими помещениями?

Красивы некоторые залы (ныне кабинеты) Таврического дворца. Колоннада (кулуары) известна достаточно. Бывшая оранжерея переделана под зал заседания до неузнаваемости, а чудный театр (архитектора Русска) погиб безвозвратно, погиб бездарно, без особой надобности, переделанный под библиотеку. Куда девались его прелестные росписи? Колонны, капители многолистные? Если даже и ветхи были стены и самые колонны, неужели нельзя было все подремонтировать? Зачем понадобилось непременно ломать?

Дворец Бобринских на Галерной улице — один из лучших и цельных образцов барской архитектуры конца XVIII столетия. Дом построен архитектором Луиджи Русска. Со стороны улицы фасад разработан очень эффектно. Подобие аттика, украшенного фигурами, импозантный двор, чудные ворота, с решёткой. Но еще красивее фасад со стороны сада. Здесь портик с фронтона и два полукруглых выступа, обработанных с наружной стороны колоннами. Выступы покрыты куполами. Вдоль по Адмиралтейскому каналу идет решетка, заканчивающаяся очаровательной беседкой на углу. В другую сторону идет каменная ограда с бюстами. Старые деревья со своими черными стволами прекрасно сочетаются в один цельный пейзаж с архитектурой. Этот особняк н внутри представляет удивительную картину конца XVIII столетия.

Великолепный вестибюль, лестница и особенно красивые плафоны, чаще строгие по рисунку, но изысканно выполненные. Прелестны медальоны, топкие бордюры и потолки.

Того же архитектора Русска дом Державина на Фонтанке (№118), со стороны набережной он совершенно переработан позже, по садовый Фасад сохранился почти в первоначальном виде.

Бывшая усадьба графа Кушелева-Безбородки на Охте и поныне еще производит импозантное впечатление со стороны набережной. И здесь целы ограда п павильоны. Есть что-то общее в пропорциях у этого дома и Мятлевского. Недаром много говорили о подражании Русска своему талантливому соотечественнику, работавшему в России, — Гваренги.

К сожалению, в этой усадьбе внутри все переделано до неузнаваемости, а, как было сказано, сад со всеми его постройками почти уничтожен.

Похож на усадьбу гр. Кушелева сохранившийся у Фонтанки дом ныне Министерства Путей Сообщения, построенный тем же Гваренги. Великолепен портик фасада, к сожалению, по традиции за последние 2—3 десятка лет возмутительно окрашиваемый в густой кирпично-красный тон. В сад (со стороны Юсупова сада) выходит также красивый фасад. Вообще подобно исчезнувшей совсем усадьбе Яковлева, построенной еще Растрелли (тоже на Фонтанке), усадьба эта, как и гр. Шереметева, является лучшим примером поместий вельмож, в свое время находившихся вдали от центра города и шума городской жизни по берегам Фонтанки, сплошь утопавшей в зелени садов.

Усадьба гр. Шереметева, пожалуй, самый роскошный образец и, подобно Мятлевскому дому на Галерной, великолепно сохранялась до последнего времени. К сожалению, нельзя этого сказать в отношении последних 3—4 лет. Сломаны ворота (Растрелли?) со стороны Литейного. Уничтожена часть сада вдоль по Литейному и построен совсем плохой архитектуры Пассаж, кстати пока никому ненужный.

Вырубили много деревьев, изменили вид сада, глухой стеной отгороженного от Литейного, уничтожили грот, выходивший на Литейный, в котором сохранилась часть обработки туфом. Характерен был и каменный забор. Скоро, может, упразднят и другой грот в саду и памятник Параши Ковалевской (Ковалевой, позже графини П. Шереметевой).

Благополучнее обстоит дело с постройками, выходящими на Фонтанку. Боковые крылья (Гваренги) и самый дом в хорошем состоянии, решетка (Корсини) так же великолепна, как и в год её постройки (40-ые годы XIX ст.). Внутри дома интересен только зал (Гваренги?). Очень хорош еще сад Николаевского Сиротского Института, судя по некоторым признакам обработки — именно этого, выходящего в сад Фасада, построенного Ринальди. Здесь также много новшеств, изуродовавших сад, — какие-то галереи с резьбой якобы в русском стаде, террасы; но аллеи старых лип — очаровательны.

Кстати хороша абсида церкви института, стоящая в саду и редко кому известная.

Из особняков усадьбы отметим еще бывший дом Яковлева на Большом проспекте Васильевского острова (на углу 9-й линии). Построенный Михайловым, дом невысок, но уютен и отличных пропорций, ворота и ограда образуют усадьбу. Цела она поныне, по не гармонирует с её архитектурой нынешнее её предназначение, и стук печатной машины заставляет вспомнить о том времени, когда из открытых окон, сквозь кисейные занавески или тяжелые драпировки, слышны были другие звуки, мелодичные звуки пиано-форте…

Возмутителен и деревянный ненужный забор, закрывающий только вид на дом.

Остатки барских усадеб видны еще часто в разных кварталах Старого Петербурга.

Прекрасны ворота особняка, выходящего фасадом на Николаевскую набережную, поныне видные в Академическом переулке, и странно как-то смотреть на эти переплетающиеся венки и стрелы на сооружении, окруженном убогими лачугами и трактирами. Деревянные усадебки мы рассмотрим позже, пока из наиболее крупных каменных мы упомянем бывшую усадьбу Демидова (низкий дом на улице и высокий во дворе) на 15-ой линии. По Николаевской набережной д. № 1, 3, 5, 29, 33, 35, 39, — все это особняки, в той или иной мере сохранившиеся доныне, хотя у них и не столь уютный общий вид, и скорее они напоминают уже каменные доходные дома начала XIX века. На второй линии дом № 37 — Николаевского времени и довольно своеобразной архитектуры.

Великолепен особняк (Мятлевых) на Исаакиевской площади. Неудачно закрашен, но очарователен по архитектуре стиля Louis XVI, фасад этого дома: балконы, лепка, вставленная в квадраты и прямоугольники, очаровательные наличники с кронштейнами наверху. Вообще дом этот послужил прототипом обработки многих доходных домов Петербурга. Излюбленными стали такие наличники и карнизы. К сожалению, опошленные частым их применением, такие детали стали менее заметными и на доме Мятлевых. Но мы ценим по-прежнему очаровательную физиономию этого домика.

Очень хороший пример уже не барской, а купеческой усадьбы — дом Дрябиных (№ 130) — сохранился на Фонтанке.

Суровый, замкнутый фасад простой архитектуры украшен лишь аттикой с лепкой; во дворе он представляет наибольший интерес. Здесь хороша обработка подъезда — фонари, навес. Двор обрамляют службы, арки, ворота, а вдали за крышами синеет купол собора. Получается цельная и типичная картина Старого Петербурга, не нарушаемая никакими чертами Современного Петрограда.

На Охте сохранились две-три усадьбы, вероятно, тоже зажиточного купечества прошлых времен. Дача Уткина представляет собою отличную полукруглую ротонду, покрытую барабаном с куполом. Получается род уютной ниши. Помимо упомянутого типа домов с вполне ясно выраженным характером особняка (т. е. сохранившимися воротами, дворами, садами, что указывало бы на характер предназначения здания для одного семейства), — в Старом Петербурге есть еще немало домов очень часто прекрасной архитектуры, которые или утратили ясно выраженный тип, или построены были, как дома, состоящие из нескольких квартир, т. е. как доходные дома XVIII и XIX веков.

Нет возможности хотя бы перечислить здесь все, укажем лишь на некоторые. На Фонтанке (№ 157) и все четыре дома на углу Гороховой, особенно те, что на правой набережной. Здесь в одном доме курьезная витая лестница. На Фонтанке же отметим еще дома № 18 (гр. Левашовой), д. 12 — может, Екатерининского времени и еще несколько домов между Пантелеймонским и Симеоновским мостами (№ 7, 9, 36, 30, 13), очень хорош зал (архит. Гваренги) в доме гр. Шуваловой (21, 39), далее дома № 33, 51, 56, 87, 128, 153, 155, 169, 193; особенно хорош дом на Фонтанке между Гороховой и Горсткиной улицами.

На Загородном проспекте интересен дом № 12 с пилястрами и аттиком.

На Спасской улице два очень типичных дома — один с портиком, а другой, рядом, с двумя «фонарями»-выступами.

Много отличных особняков на Сергиевской (напр., на углу Гагаринской — чудный домик с лепкой), на Захарьевской, Фурштадтской. Очень хорош особнячок на Кузнечном переулке с обширным балконом над воротами. На Екатерининском канале старинный дом № 115, на углу Среднего проспекта и Тучковой набережной отличный дом с полукруглыми окнами во втором этаже (интересно, что полукруглые окна второго этажа — мотив, в этом квартале встречающийся очень часто; не надстроены ли были здесь третий н четвертый этажи?).

Великолепен дом на Невском (кн. Юсупова) с огромными лепными украшениями над окнами в боковых частях. Здесь же отличны ворота, вернее, металлическая фрамуга их.

Великолепен дом на Колтовской набережной с высоким портиком и антресолями; это собственно уже тип особняка не петербургский, а скорее московский. Хорош фриз из шлемов.

5.

Очень любопытны и характерны более простые старинные дома небогатого типа, предназначавшиеся для квартир чиновников, ремесленников и вообще для мещанства. На Мещанской ул., на Кирочной, на улице Жуковского уцелели еще такие домики с курьезными лепными украшениями (ярко закрашенными, например, в красный топ на желтом фоне стены дома). На Восьмой роте Измайловского полка отличный каменный домик с пилястрами и барельефами, на Офицерской особнячок с фонарем балкона, на Моховой, близ Пантелеймонской, уцелел также подобный дом, и, наконец, едва ли не наиболее старые дома в этом роде у Лавры, на площади. Простой архитектуры, без всяких украшений, но очень типичны эти домики с крутыми старинными крышами.

Много также старинных домов на Гороховой, на Подьяческой улицах, на Фонарном, Максимилиановском и Прачечном. Темные проезды ворот; парадные входы не с улицы, а со двора или, именно, в стене этого проезда, под воротами, унылые дворы, лестницы на каменных столбах и сводах, до сих пор фонари с керосиновыми лампами, стертые ступени, полы из плиты в коридорах, — как, все это типично для Петербурга Достоевского, Гончарова… Хотя не один из таких домов видел еще и героев Гоголя.

К одним из наиболее старинных доходных домов отнести надо дом на углу Екатерининского канала и Гороховой улицы (Растрелли), затем Аннинского времени дом на углу 1-ой линии и Румянцевской площади, дом на углу Кадетской линии и Двинского переулка и дом Семенова на 8-ой линии близ Среднего.

На Казанской улице чудесный дом с колоннами (№ 18). К сожалению, он совершенно изуродован вывеской (Кусевицкий), закрывшей фусты колонн. В Демидовом переулке есть и хорошие дома и их детали (№ 1, 3, 4). В этих домах (особенно в № 1), очевидно, служивших особняками, сохранилась лепка и даже роспись. Из домов по Екатерининскому каналу отметим д. № 134 с барельефами и дом № 154. На углу Екатерингофского проспекта и улицы Глинки — отличный дом Бенуа с масками над окнами первого этажа. Дом, очевидно, перестроен. По Крюкову каналу дома № 27 и соседний с ним — очень старинные. На Английском проспекте, на Прядильной улице, на Клинском проспекте, на Садовой, в Спасском переулке (№ 11 с богатыми лепными украшениями), в Столярном переулке, на Б. Подъяческой (д. № 10, 19), на Преображенской улице, на Среднем проспекте Васильевского острова (хороши дома № 1, 3 и дома № 7 и 24 с рельефом и колоннадою), на 6-ой линии Васильевского, близ Большого проспекта. Как интересны все эти дома внутри! Особенная прелесть в пропорции комнат. В их высоте, глубине — что-то специфически старинное. Печи — белые, кафельные, часто очень красивые; богатые карнизы, художественная лепка. Особенно привлекательны и типичны лестницы на сводах с арками в простенках, с каменными ступенями, с такими же площадками лестницы и с прелестными чугунными перилами, изображающими то стрелы, перевитые плющом, и гирлянды виноградных гроздьев, то меандр сложного рисунка.

Не только дома конца XVIII века и начала XIX, но часто их части бывали очень интересны. Напр., есть прекрасные дворы, подъезды, навесы или особенно красивые карнизы и всякие фрагменты.

Отметим чудесный подъезд с двумя сфинксами в одном доме на Можайской улице; не редки у подъездов львы (к сожалению, их все меньше и меньше остается: еще недавно львы, равно как и красивые тумбы, стояли у многих ворот); прекрасны карнизы домов в начале Невского, против улицы Гоголя, на Загородном проспекте (угол Владимирской, против Владимирской церкви), навесы («зонтики»), например, у дома на Михайловской площади, дома на Загородном проспекте и у многих других домов.

Особенно хороши бывают часто дворы. Совершенно неожиданно войдя через ворота дома совершенно заурядного и простого по архитектуре фасада, можно во дворе увидеть прекрасный ансамбль флигелей, сараев, конюшен. Мы упоминали уже о некоторых дворах (дом на Мойке, где двор с арками); здесь приведем лишь еще несколько примеров. Двор дома на Мещанской, где помещается старейшая переплетная (Молина), очень типичен для картины быта и строительства Старого Петербурга. (Хороша в этом доме и лестница. Напротив — дом с редкими деталями в стиле Louis XVI).

Двор дома № 1 по Демидову переулку особенно примечателен своим окном в венецианском характере.

Двор дома № 19 по 4-ой линии (арка ворот расписана кессонами) был прелестно украшен еще недавно статуей, стоявшей перед гротом (в виде ниши), и все это проектировалось на фоне деревьев. Теперь ансамбль нарушен: убрали статую, засохли деревья…

Двор дома № 8 по 8-ой роте начала XIX столетия, двор дома на углу Садовой и Итальянской и многие другие дворы (Римско-Католической Академии на 1-ой линии) достойны их описания пли, во всяком случае, фотографического снятия или зарисовывания.

К сожалению, наши художники очень мало обращают внимания на эти подчас чудесные уголки Старого Петербурга. А здесь сохраняется еще столько черт угасшего быта, и когда послышатся унылые звуки шарманки — так и вспоминаются сцены и герои эпохи Гончарова, Писемского или Крестовского.

Не менее, а часто даже более интересны домики-особнячки деревянные. Архитектурно мало чем отличаясь от каменных, они всегда могут быть охарактеризованы небольшими размерами и формами более уютными, чем каменные. Они разбросаны по всем районам столицы: и в Ротах, и на Васильевском, и на Набережных, и на глухих улицах (Малый проспект Петербургской стороны), и на самых шумных улицах можно часто встретить такие деревянные особнячки. Не мало их погибло за последние годы; на нашей памяти еще существовало много чудесных домиков. Огромные 6-ти-этажные дома стоят уже на их месте теперь.

Укажем лишь на некоторые. Дом на Нижегородской улице против Боткинской напоминает погибший на 4-ой линии. Подобные же украшения из сочных аканфов украшают его фриз (что за чудная резьба из дерева была в старину). В артиллерийском переулке, на Троицкой улице, угол Графского переулка (оригинален дом с куполом), на Каменноостровском (погибающий дом на углу Песочной улицы), на Клинском проспекте и на Кабинетской улице (все трактиры), на Николаевской улице (близ Звенигородской, у манежа — дом, обложенный кирпичом), на Можайской, Верейской, на Загородном (домик, спрятавшийся в чаще деревьев за высоким забором), на Малом, проспекте Петербургской стороны (отличный по композиции, по пропорциям и по рисунку пилястр), на Петербургской набережной (с колоннами от земли), на 8-ой Рождественской (близ угла Греческого,) на 9-ой Роте, на Полозовой (№ 11), Бармалеевой, Шамшевой, Красносельской (№ 10), на Лиговке (особняк с палисадником) — всюду еще существуют, но доживают уже последние свои годы эти бедные реликвии Петербурга 30-х, 40-х и даже 20-х годов XIX столетия.

Много еще таких уютных особняков, занятых ныне; большею частью трактирами, сапожными и слесарными мастерскими. А когда-то это были чистые домики, служившие жилищем отдельному, более пли менее зажиточному семейству. Но немного уцелело таких деревянных особнячков, которые служат своему прежнему предназначению. Это по большей части дачи и усадьбы, описанные, например, Писемским.

К таким отнесем прелестную дачу на Новодеревенской улице (Новодеревенской набережной): — низенький с колоннами домик, прекрасно содержавшийся до последнего года. Но сейчас его «обшивают» наново, подымают, ограду и вообще перестройкой старательно изгоняют поэзию прошлого. Затем дача Китнер уже изменена перестройкой балкона и прилепкой на аттике всяких ненужных резных украшений. Хороши дачи на набережных Строгановской и Выборгской.

Дача принца Ольденбургского — совсем выдающийся и особенный пример усадебного деревянного строительства в Старом Петербурге (в таком роде лишь дача Зиновьева под Петербургом на Неве).

Прекрасный мощный купол на барабане и портик из дорических колонн изобличает первоклассного мастера. Действительно, дачу строил Стасов. Она уцелела в неприкосновенном виде, вероятно, еще благодаря тому, что вот уж сколько лее в ней никто не живет, и все атрибуты жизни того времени остались нетронутыми, т. е. такими, какими они были лет 30—40 тому назад. Не только вся мебель, люстры, картины, но и все сонетки, лампы, игры сохранились, как будто жизнь остановилась в 1850 годах и — снова двинулась ныне.

Кроме дачи принца Ольденбургского и деревянного Екатерингофского дворца (к сожалению, дошедшего до последней степени разрушенья), на Петровском острове еще недавно можно было указать из деревянных сооружений XIX века на запустелый дворец, построенный Ринальди. Но он сгорел несколько лет тому назад.

Уцелела чудесная дачка на Сердобольской улице близ Языкова переулка. Наверху она украшена фонарем — ротондой из колоннок. Беседку в саду, очутившуюся близ ветки Приморской железной дороги, постигла печальная судьба.

Хороша еще дача близ Большой аллеи на Каменном острове, и на Песочной улице на Аптекарском острове.

6.

Первоначальные церкви Петербурга были деревянными. Но как удивительна судьба! Петровский дворец сгорел. Равно сгорел и Троицкий собор. Конечно, он не сохранил своих первоначальных форм, был, несомненно, перестроен, но, все-таки, общие формы его были типичны для барочных первоначальных церквей Петербурга. Петропавловский собор, обвеянный стариной, гармоничный Казанский шедевр архитектуры Воронихина — прекрасные церкви. Андреевский собор, церковь Николы Морского и другие барочные XVIII столетия, ампирные — Скорбящей Божьей Матери, построенный Русска с отличною колоннадою внутри, или колоннада Знаменской церкви (Демирцов). Единоверческая церковь, католические костелы — Св. Екатерины, Св. Станислава (с курьезными наличниками ниш, подымающимися от земли), евангелические церкви на Фурштадтской (Фельтен) и на Большом проспекте Васильевского острова (Ринальди), Смольный монастырь с замечательным Растреллиевским собором, Александро-Невская Лавра со Старовским собором и рядом построек Трезини и других архитекторов первых строительных эпох существования Петербурга — очень популярны, почему было бы излишним останавливаться на них. Упомянем лучше о таких храмах, которые известны несколько менее. Например, многие ли бывали в прекрасной домовой церкви в Пажеском Корпусе или в Мальтийской капелле (там же), построенных Гваренги? А церковь, построенная Витбергом в доме, ныне занятом Министерством Внутренних Дел? Чудесна и Гваренгиевская церковь в доме Почтамта, с особенно красивым, поражающим своей гармонией, аванзалом. Очень хороша церковь в Инженерном замке. Гармонична и церковь в Академии Художеств. Видели ли все чудесную часовенку на Тучковой набережной, у таможни? Или часовню при больнице Св. Марии Магдалины. Между тем, как первая почти античный храмик по архитектуре, так и вторая — почти без отверстий, лишь с урнами в нишах, — представляют не малый интерес.

Многие ли заходили в Троицкий или Преображенский собор, любовались чудесными колоннадами, люстрами, иконостасами? Мы уже не говорим о таких отдаленных церквах, как церковь Св. Ильи на Пороховых, или даже Козьмодемьяновская церковь на углу Обводного и Лиговки, с импозантной, идущей двумя полукружиями, колоннадою. Очень оригинальна внутренность Армянской церкви (Фельтен), церковь Литовского замка, Конюшенного дома (Стасов) — обе очень красивы. Отличны некоторые церковные ограды. Конечно, у Смольного монастыря, с башенками по углам, одна из лучших.

Но особенно великолепна решетка Казанского Собора. Недавно лишь «спасена она» от гибели, на которую обрекли решетку, главным образом, управители Николаевского Сиротского Института, обившие решетку железными листами. Ведомство Учреждений Императрицы Марии, сдавшее часть сквера под садоводство и фотографии, также повинно было в вандализме. Но наглость хозяев этих заведений, построивших теплицы вдоль решетки, содействовала особенно тому, что решетка стала разрушаться н долгое время почти не была видна со стороны Казанской улицы.

Между тем, это одно из лучших сооружений этого рода. Воронихинское творение не имело себе подобного по композиции: первоначально предполагалась здесь открытая площадь для экипажей. Решетки Летнего сада (Фельтен), привлекавшие издавна внимание и заезжих людей, Юсупова сада, с очень красивыми изображениями вазочек с цветами, меркнут по сравнению с этой.

Далее отметив решетку дворца графа Шереметева (Корсини) — пышную, барочную, с импозантными воротами, украшенную гербом. Из решеток, являющих ныне случайный характер, — интересна на Екатерининском канале, она же выходит на Казанскую; — это металлическая, с красивым орнаментом, решетка, поставленная на высокую ограду.

Но особенно роскошна решетка перед фасадом собора Смольного Собора, почти фантастическое великолепие являет она на фоне Растреллиевского храма.

Против Государственного Банка со стороны Садовой улицы ограда из столбов с прелестными решетками между ними. Еще интереснее ограда Банка по Екатерининскому каналу; решетки в арках, а в середине род колоннады.

Мы упоминали уже ограды Кушелевой дачи на Охте — львы, держащие цепи, поразительно великолепные на фоне зелени сада.

Также прелестны решетки перил мостов. Особенно красивы решетки Верхне-Лебяжьего моста (пальметты), Театрального и Конюшенного на Екатерининском канале, Большого Конюшенного моста на Мойке и многих других. Решетка Головинского моста очень красива, но, кажется, лишь средняя часть её старинная. Мост у Нарвских ворот также украшен хорошей решеткой.

Но еще лучше самые мосты.

Конечно, единственные в своем роде примеры: мосты Цепной (ныне Пантелеймонский) и Египетский — исчезли навсегда, но украшают еще Фонтанку мосты с башнями Чернышев, Калинкин (хоть и перестроенный целиком), пешеходный Банковский и Львиный; интересны каменные мосты (на Гороховой). Некоторые украшены еще до сих пор пирамидами (мосты у Обуховской больницы, на Гороховой, на Крюковом канале) и фонарями.

К сожалению, почему-то часто нещадно отбиты верхние части этих фонарных столбов и торчат лишь куски кронштейнов. Такое безобразное отношение к делу со стороны хозяев мостов не должно бы было иметь место в городе, где бывают иностранцы, представители держав и т. д.

Отдельно поставленные фонари хороши были на Николаевском мосту (ныне они у Летнего сада); у Троицкого моста поставлены ныне старинные фонари с кронштейнами. (Фонари на Пантелеймонском мосту и на Полицейском — единственное, новое в этом роде строительство, заслуживающее упоминания).

Наконец, верстовые столбы и знаки (пирамиды) — ныне в разросшемся сильно Петрограде, оказавшиеся чуть не в центре города, когда-то обозначавшие расстояние до ближайших почтовых станций. Такие знаки сохранились на Забалканском проспекте, у Константиновского училища, на углу Забалканского и Седьмой роты и даже оказались во дворах некоторых домов.

Заключение

Мы окончили наш приблизительный и беглый обзор старины Петербургской. Мы рассмотрели лишь некоторые уголки старины, лишь некоторые элементы архитектурного пейзажа XVIII — XIX веков. Грустно становится при воспоминании о том, как эта картина еще недавно была более красивой, более цельной и даже более опрятной. (Мы разумеем то состояние запустения, в какое еще до войны и с каждым годом все сильнее приходит Петербург, напр., мостовые времени Николая Павловича — и теперь: тротуары, набережные — разваливающиеся, на мостах чугунные фонари — поломанные, заборы — покосившиеся, трактиры — грязные и т. д.

Но и сейчас еще есть отдельные места, кварталы и особенно отдельные постройки очень красивые и, кроме того, подчеркивающие красоту всего того, что только ни сооружали в былое время. Даже из упомянутого материала можно составить себе представление о том интересе, который представляет собою обзор старины.

Мы не касались умышленно огромного числа первоклассных известных сооружений: обращать на них внимания не приходится. А ведь Петропавловская крепость с её фортами, собором, Монетным двором (Воронихин) и чудесным домиком «Дедушки русского Флота» — разве это не цельная страница истории и архитектуры? Здесь все — въездные ворота, низкие флигеля казарм, ограды — дышит стариной. Затем из отдельных построек не упомянуты многочисленные дворцы на Дворцовой набережной, Елагин дворец, Летний дворец в Летнем саду, полный обаяния искусства эпохи первой половины XVIII века и притом великолепно сохранивший все детали лепки и внутреннего устройства.

А дворцы импозантные вроде дворца Юсуповых на Мойке, Каменноостровского дворца!.. Загляните внутрь этих дворцов, и вы будете поражены богатством сохранившегося материала, великолепием обработки зал, плафонов, лестниц. А театры Эрмитажный (Гваренги) и Александринский — единственное в этом роде сооружение в мире, выдержанное в стиле Empire, а Публичная библиотека (как выиграла бы она в светлой, прежней окраске), а Каменноостровский театр с чудным фронтоном, заполненным Смарагдом Шустовым атрибутами театрального искусства.

В этом кратком очерке невозможно было бы даже перечислить все дворцы, все учреждения! Окружной Суд — прелестное и редкостное сооружение в стиле Людовика XVI (постр. Баженовым) с чудной угловой обработкой (ниши). А церкви? Например, Фельтеновская, Армянская, выкрашенная в голубой с белым. А особняки? Да вот хотя бы чудный с колоннами дом на Полюстровской набережной! А гауптвахты у Московских ворот или у Нового Адмиралтейства и даже такие детали, как дворы (Академии Художеств) или отдельные павильоны (Россиевский в Михайловском саду), Кофейный домик в Летнем саду; к счастью, в Современном Петрограде сохранилось еще и столько деталей, что упомянуть все составило бы предмет обширного исследования.

Лицам, которые заинтересуются в большей степени Старым Петербургом, мы можем дать краткий перечень литературных источников по описанию нашей старины, т. е. то, чего не дает собственно лучший из имеющихся пока современных путеводителей по Старому Петербургу — Курбатова.

Прежде всего укажем на лучшего знатока топографии и истории строительства Петербурга — П. Н. Столпянского, написавшего за последние лет десять ряд капитальнейших очерков и статей, к сожалению, разрозненно появившихся в печати в журналах «Старые Годы», «Зодчий», но вышедших частью и отдельными оттисками. («Очерк островов», «Старый Петербург и его исторический план», «Перузина» и др.).

Затем «Старые Годы» за десять лет дают не мало отдельных статей о постройках Петербурга (капитальнейшие: об Адмиралтействе — Н. Лансере, о статуях Летнего сада — Курбатова и др., об Инженерном замке — Трубникова, о Бирже Томона — Трубникова, о мостах — Тройницкого).

Прекрасны статьи об Александринском театре и Эрмитажном театре в «Ежегоднике Императорских Театров»; много материала собрано в «Художественных Сокровищах России». Отдельные очерки старины Петербургской (о доме Яковлева, о решетке Шереметевского дворца) в журнале «Зодчий».

Значительным подспорьем в вопросах об авторстве сооружений может служить бесспорно прекрасно изданный альбом И. А. Фомина — «Историческая выставка архитектуры 1912 года».

Литература по Петербургской старине, более капитальная, может вкратце быть представлена следующими главнейшими сочинениями. (Иностранцы начали описывать Петербург с 1711 года; первый русский историк появился в 1759 году).

  • Богданов Андр. И. «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его с 1703 года по 1751 год» — издание В. Г. Рубана.
  • 1779 г. его же, дополнение к историческому описанию — 1762 года, изданное в 1903 году, изд. П. А. Фонина.
  • Георги (перевод П. X. Безака). «Описание столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного», в трех частях.
  • Свиньин П. П. «Достопамятники Петербурга», с гравюрами Галактионова (1816—1821).
  • Батуцкий А. П. «Панорама Петербурга». 1834—1839.
  • Арсеньев К. И. «Статистические сведения Санкт-Петербурга».
  • Пушкарев И. И. «Описание Ст.-Петербурга и уездных городов Санкт-Петербургской губернии». 3 ч. 1839—1841.
  • Его же. «Исторический указатель достопамятностей СПБ.». 1846 г.
  • Бурьянов. «Прогулка с детьми по С.-Петербургу». 1856 г.
  • Михайлов И. «Описание Петербурга», изд. «Северного Сияния», Генкеля (с гравюрами). 1861 г.
  • Карпович Е. «СПБ. в статистическом отношении». 1865 г.
  • Петров П. Н. «История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления 1703—1782 г.», изд. Глазунова. СПБ. 1885. XXIII (848—246 стр.).
  • Пыляев М. Н. «Старый Петербург» (неск. изданий).
  • Пекарский. «Петербургская старина» («Современник» 1861).

Хотя мы приводим исключительно русскую литературу, — иностранных источников очень много, приведение их всех составило бы предмет особой науки — но один из них придется упомянуть, — это, в частности, капитальнейшая книга: Реймерс, «St.-Petersburg am Ende seines Ersten Jahrhunderts», 1805.

Более подробную литературу по истории зодчества Петербурга можно почерпнуть из указателей Межова, Сопикова, Ламбина.

Старинные гравюры разыскать можно у Ровинского (только работанные русскими художниками).


[1] Учреждена даже новая специальная должность архитектора Императорских дворцов (А. И. Таманов).

[2] Вспомним хотя бы обширную коллекцию фотографий «Музея Старого Петербурга», частью собраний которого мы воспользовались в настоящем издании, коллекции частных лиц (архитекторов), к сожалению, не всегда охотно предоставляющих свои фотографии, и др.

[3] «Старый Париж». 1912. Издание автора.

[4] «Старые годы», июль—сентябрь, 1908 г.